Тишъелла кетар (М. Бексултанов)

Опубликовано: Автор: & Категория: Дийцарш.

«..ГIело хилларг а, дов нисдан дезарг а, ког шершинарг а хьо волчу вогIура. Хьо массарна а хьалхаваьлла лийлира. Юха шаьш массо а дIанисвелча, шайн таронаш а хилча, салам а курра, геннара кхуссура хьоьга. «Стенна хьалатеIа хьо, — бохура церан хьажаро, — хьо верг ву-кх со а, хIинца хьол лакхара а ву». Бохура, массара а бохура изза. Хьо царна ца везара, шаьш хьуна къинхетамца дезна дела, шаьш девза дела…»

Исполнитель: Зулай Багалова
Производство: Радио «Грозный»

[toggle hide=»yes» border=»yes» style=»white»]

Шийла-м ю вайна. Кху шарахь-м хьалхе а ма шелло. КIира ду-кх хIара догIа оьху. Аьхке йовха-м лаьттира. Массо а хIума дакъаделла дIадели. Зенаш ду-кх, зенаш, пачхьалкхана а, нахана а. Чу ца йогIу те йоккха стаг, мац а ма велла со-м. ХIей-й! Стенга яхара хьо, тахана хIума юий кху чохь! Со холбата хиъна а вацара… ДIахезар дац… Йоца йина хилла-кх хьо кетар а, хьала а, охьа а ца кхочуш. Кетар… «Хьайна тIеюха цхьа кетар эцахь, доцу де а ца эгош».
Нийсса лоьра. Дера лоьра.

«Сол дика къонах хила а ца гIерташ».
ХIаъ. Дика къонах. Адамаш бен-бен хуьлуш хилла-кх. ХIаъ. ТIаьхьа ду. Кхин тIаьхьа а дац.
Кху ойланна тIеван а, адамаш довза а оьшура дуьнентIе вала. Ца ваьллехь а дацара хIумма а. ХIун до адамаш девзина а, кхана-лама дIаваха везаш хилча. Ца воьдуш хилча хIун дан воллура хьо! Iовдал яI, Iовдал!

Стаг хIума лоруш хила везаш хилера. Ша дIадеш дерг а, шена схьадийриг а гуш, тIаьххьара хеча дIа а ца луш нахана. Ахьа-м ца лерира. Тергал а ца дира. Хьуна ца моьттура иштта. Хьан бехк а бацара. Хьо иштта ваьлла хиллера-кх дуьненчу. Хьан тIаккха дан хIумма а ма дацара. Орамаш хийца йиш ма яц. ЭхI! МостагIий ма атта хуьлуш хилла-кх. Хьоьгара шена оьшург воьлуш дIа а ийдеш, къайллах ларвеш хилла хьо, гор маца воьду те бохуш. Шен хIуманна да хIотта везаш хилла-кх кху доцчу дуьненчохь. Бакъ хьанна хетара. Бакъ-м хилла.
Вежарий а, кIентий а, улешI (Улеш — гергара нах) а бара цхьана хенахь. ХIинца цхьа а вац. Хьуна хIетте а цхьалха ца хетара хьуо. ДоттагIий бара хьан. ДоттагIий! Иштта атта хуьлу моьттура хьуна доттагIий, Iовдал! Хьуна хIун моьттура, ткъа хьуна хIун хили хIинца! Лелла хиллера хьоьца а, хьо гал мичхьа волу хьоьжуш, хьуна гIортор ю а моьттуш. Хиллера те.
ХIинца Iилла хьайна, тишъеллачу кетарх а хьерчаш!
Ахь хIун динера Малакна? Цуьнан да велча, бен етт-м беллера ахь цунна. Кхано, шераш девлча, цо схьакховдийча, аьттан мах схьа а ца ийцира: «ДIавалахь, деллахь, Малак, дошдоцурш, шинарш юьйцу ахь, дIаелча а, схьаелча а!» — элира ахь. «Дала сагIа бойла, Муртаз, хьан етт, дIаоьцу болчуьнгара беха безаш хиллера-кх ас», — элира цо хьоьга хIетахь.
Ахь тергал а ца бира и етт а, я и ахча а. Ахь бахамаш ца бира хьайна. Ахь юьхьарлаьцнарг сискал ялар дара. Хьайн сискал хьайна ца юура ахь. Хьо волчуьра нах ца хедара цкъа а.
Юьртахой мел лелийра ахь, хьеший санна, церан таро а, хIума а хиллалц. ВогIург а, воьдург а хьо волчу кхочура. Хьо цIахь ца хилча а, хьеший хуьлура хьан хIусамехь. Бикатус, уьстагI а боьй, коьрт-коьрта нах схьа а балабой, гIуллакх дора церан.
Цкъа хьо цIа кхаьчча, геннара веъна кхо хьаша вара хьо волчу чохь. Царна оьш-оьшу виъ-пхиъ стаг а валийнера Бикатус. Маршалла а хаьттина, цхьацца бегаш а беш, чай молуш шу Iаш, Ахьмад вистхилира, хьешех цхьаъ: — Тхо даьхкина схьакхечира, хьенех, кху юьрта. Эвлаюккъе охьадиссира тхо. ХIа-хIа, хIинца хьаьнга гIо вай аьлла, вовшех дагадевлча, цаьрга а, вукхаьрга а элира хIокхара. ХIан-хIа, элира ас, вай Муртаз волчу даха деза аьлла. Муртаз цIахь хир вац, сацийра хIокхара.
Муртаз цIахь ца хилахь, Бикату хир ю цIахь, элира ас. Бикату ца хилахь, церан бераш хир ду аьлла. Иштта кхуза даьхкира тхо, Муртаз. Харцахьа даьхкина а ца хиллера.
— Со къонах волушший, я хIара зуда — зуда хеташший-м ца дуьйцура ахь иза, — элира ас, — дIадуьйцу-кх иштта, тIараш а тоьхна, со хелхаваккха гIерташ, — аьлла. Элира, юьртахошна хала ца хетийта, шаьш зударийн а, берийн а меха ца ларарна.
Ткъа хIинца къанвели хьо, улеш а дIабевлла. Ши кIант а кхелхи. ДIадели хьоьгара дерриг а, хила а ца хилча санна. Нахах — нах хили хIинца. ХIаъ, цу межарган меха воцчух а къонах хили.
Кхаа хьеше тIекIел буьйса а яккхийтаза вара Iали. ХIинца сурам-куй а тиллина, гайх куьг а хьоькхуш, со-ас бохуш, къамелаш а деш лела, нахана тIехула а хьоьжуш. Хаза дIаган дегIан кеп а ю, тIеюьйхина хIума а ю, багара ондда къамелаш а оьху. Кхин хIун оьшу хIинца? ХIумма а.
Шен зуда, ца ешаш, яда гIерташ лелачу хенахь хьо волчу веара Iали. Шен ден цIа яхна йолуш,Iуспин Абраилца ирахь а Iийна еъна, хIинца ас хьо витале йита со бохуш, хьийза во-кх со цо аьлла, зуда санна вилхира хьуна Iали.
Зуда ма йита, элира ахь, Абраилна тIера хеча яккха аьлла.
Яккхалур яц шега, элира Iалис. ТIаккха хьо вахара цуьнца, аьшшимма дов цIа а деара. Зудчо кхин кураллаш а ца йира Iалина. ХIетахь хьоьца вара Iали а, Малак а, кхиберш а. ГIело хилларг а, дов нисдан дезарг а, ког шершинарг а хьо волчу вогIура. Хьо массарна а хьалхаваьлла лийлира. Юха шаьш массо а дIанисвелча, шайн таронаш а хилча, салам а курра,
геннара кхуссура хьоьга. «Стенна хьалатеIа хьо, — бохура церан хьажаро, — хьо верг ву-кх со а, хIинца хьол лакхара а ву». Бохура, массара а бохура изза. Хьо царна ца везара, шаьш хьуна къинхетамца дезна дела, шаьш девза дела.
Цкъа, божал чуьра а баьккхина, дин бигира хьан. Дика дин бара, йоргIа а болуш, буора дин. Шо даьлча карийра хьуна хьайн дин, хIиришкахь. Дин-м цIа берзийра ахь. Чуьра дин бигарна, пхеа аьттан мах а баьккхира. Юха чуьрчол (2 Чуьрчол — девна я къолана стеган аьтто боккхуш верг.) динарг лехча, Iуспа хиллера. Маржа Iуспа яI, хьан мила вийнера те ас? Ма доккха хIума дина хиллера-кх ас хьуна! Хьо лаьцна волуш, хьуна йилхина бIарз а елла, хьан зудчо тергал а ца еш, тIехула мезий хьала а оьхуш, елла йолу хьан нана дIа-м йоьллира ас, цу сайн йоцчу таронца. Юха хьан зуда, йоI охьа а кхоьссина, шен ден цIа а яхна, синкъерамашка а оьхуш, нахе дог а дохуш, лела яьлча, сайца кхиэле лелаш волу Абубакар а эцна, хьан стундена дуй биира Къуръанах.
Биира, хьох хиндерг хаъалц зуда маре йодахь, айса дуьтур цахилар хоуьйтуш.
Иза маре а ца яхара. Хьо цIа а веара. Ахь соьца мостагIалла лецира цул тIаьхьа, хьайн дай-ваший ас вийча санна. Хьан зудчух эвлаяъ хилира. Хьох къонах а хилира. Хилира, неIар тIе а веъна, соьца дов хьедалла, айхьа зудчух кхолла йолийначу цIарах бакъо ло аьлла.
Соьгара хIун бакъо езара хьуна, ва Iуспа? Хьайн нана дIайолларна бакъо езара хьуна соьгара? Я хьайн зуда, жеро ю ша бохуш, ярт-ярташка синкъерамашка а хуьйшуш, тIехьийзош нах а болуш, кIужалш а хьийзийна хелха шершарна бакъо езара хьуна соьгара! Я хьо иза юххе а яьккхина — лаьцначуьра цIа веъначул тIаьхьа, — говрийн базара лелаш: «Маржа, Нурседа яI, ма аьхна хуьлур-кх ахь букъ тIехула хьаькхна куьг», — Зубайран Висхас аларна езара хьуна соьгара бакъо! ХIун бакъо езара хьуна соьгара, ва Iуспа? Кеста вала, Iуспа, хьо, ас сайна хIун де баьхнера шуьга? Ас нахе шайна тIе пIелгаш ма хьежадайта баьхнера-кх шуьга. Вай дохкучу меттехь цадезачарна борз йоллу моттийтахьара баьхнера-кх ас шуьга. Баьхнера, хьенехагIар къонахий бу, комаьршо а, хьаша-да а церан ву, церан дош меттахь а ду алийтахьара вайна.
Со харц лийна хиллера шуьга массаьрга а. Хиллера, со бакъ ву а моьттуш.
Шу хIумма а шайн доцчу хенахь сан дара. Со шун воккхох вара хIетахь. ХIинца нехан хили шу. Хьалха со волчу догIура шун некъаш. ХIинца кхечухьа ду. Сискало дузийра шу. ЦIеххьана дузийра. Со а, шаьш а мел цадезарийн улеш а хилла, дIахIиттийра. Iуьйранна аьлча — Iуьйранна, сарахь аьлча — сарахь, дIааьллачу хенахь кийча дара шу, шайн хIумма а доцчу
хенахь. Ткъа хIума хилча — цкъа а. Ас хIун динера шуна! Ас шуна массарна а сискал еллера-кх. Массеран а хьаша тIераваьккхина шуна, сайна, вайн тайпанна. Со цундела ца вийзира шуна, и сискал бахьна долуш. Шуна дезаш ца хиллера со волчу стаг вогIуш, соьга маршалла доуьйтуш, со хоттуш. Вайн хIун толам бара, вовшашца къийса?
ЭйтI, цIе йожа хьо белхан делаI, тIехъеа хьуна чайник а! Сан-м бехк, Къуръанор, бац, чуйола-кхи шен хеннахь… Iаждарбуц карор ярий те хIинца! ХIара буц ца хиллехь, со-м велла хир вара. Ванах, кхаллар ма дац кху чохь! ХIей, хIей-й, чуян кхетахьа цкъа, чуян! ОстопируллахI, хьо йочана, чан а, берзан а дог Iаббал оьху хьо догIа хIинца-м! Дера оьху-кх. Йочанаш йолуш,
болх сецна шайн аьлла, яздина ца бохура Малакан доьзало кехат? Цу агIор а еций шийла!
Малак…
Малака нахана юккъехь (ткъе диъ шо даьлча) шовзткъе итт туьма кхоьссира суна: «ХIахI, Муртаз, цу хенахь итт туьма бен бацара хьуна аьттан мах, хIара шовзткъе итт туьма ду хьуна!» — аьлла. Со шега вистхила воьлча: «Муртаз, сол дика къонах хила а ца гIерташ, хьайна тIеюха цхьа кетар эцахь! Иза тоьла хьуна, хьайн доцу де эгочул», — элира. Ас маца йинера Малакца яхь?
Со маца гIиртинера Малакал тола? Ткъа Малакан мел велларг ас вийна хиллера. Со везаш ца хиллера Малакна, ас шена белла етт бахьна долуш.
Михаласке тезета дахна долуш, буьйса яккхийта вайга кхузахь, хIокху хьенехан вай доцурш кхин гергара нах а бац, ас аьлча:
«Нехан шайн цIахь бахамаш а, гIуллакхаш а ду, Муртаз. Хьо эцца котамашна цхьа буй хьаьжкIаш атесна, шина уьстагIна дуьхьал зIар хIоттийчхьана ваьлла», — элира соьга Iалис.
Iали нийсса лоьра, сан бан а бацара бахамаш, я хила а ца хиллера цкъа а. Ас бахамаш ца бинера. Сан ахчанан банканаш яцара лаьттах йоьхкина. Ас доьзална а, лулахошна а буй ца къийлинера. Сан дерг — массеран а дара. Иза шуна а хаьара. Цунах дара шуна со ца везар а. Шун де дацара, Iали, хьешана уьстагI бен, болх-некъ а битина, цуьнан гIуллакхе хьажа.
Со иза лело гIерта дела, аш соьца къайллах чIир лелийра. Со шун Iу ма вара, шуна хиънехь, шун белхало, мах бала а ца безаш. «Муртаз, Муртаз бохуш, цунах цхьа Муртаз а вина! -аьллера Идриса. — Котаман кIорнеш дагардеш лелачу цунах», — аьлла. Идрис а бакълоьра. Ас дагар а динера котаман кIорнеш.
Дагар а до хIинца а. Суна котамаш оьшура. Цара а ма воккху цкъацкъа хьешан бехках. ВоI воцуш йолу хьан йиша, Макка, меттахь йисча, Идрис, хьан зудчо лела а ца еш, шен йоIа дIайигира, невцан хIусаме. Хьо а, я хьан кIентий а балхара цIа ца баьхкира иза кхелхича.
Макка шен невцо дIайоьллира, бархI бер а кхобуш, колхозан бежехь воллучу. Хьайн стунана елча ма веара хьо цIа, кхуьй а кIант а валош. Ахь сту а бигира цига, загIанна. Йишел гергара яра те иза, ва Идрис! Йиша елча бийна хилла белара ахь сту. Стунана елча-м уьстагI а мегар бара хьуна, нахала ца вала.
Сох Муртаз олуш ма ца дезнера хьуна. Хьайх Идрис хIунда ца алийтира ахь? ХIа? Цунна вара со бехке? Э-э, Идрис яI, Идрис, дошдоцурш ду хьуна дерриш а!
Барзо Iуьнера уьстагI бехна хиллера. Iуьно ша вац кхеран да, ша йолах жа дажош ву аьллера. ГIой, жан дега хаттахь, суна уьстагI бала мегар ду я дац, хьо юхаваллац со жага хьожур ю хьуна, аьлла барзо. Вай, хьох жа муха тешадо ша, борз яц хьо, Iуьно аьлча:
«Хьекъал доцчу нехан йоккхох хуьлда шех, хьо юьхьIаьржа хIоттон велахь», -аьлла бохура барзо.
Барзо бийцинчу нехан воккхох хилла хиллера-кх со. Хьанна хаьара! Мила тешара, бен етт белча, батта пах ца белла бохучух. ХIума шеца Iоттадала дезаш хиллера-кх довза. ХIаъ, хиллера.
И хьенех ву-кх хьуна вон болх бан гIерташ, шега аьлча: «ХIан-хIа, — аьлла бохура цхьана дикчу къонахчо, — ас цхьа а дика ца дина цунна, ахь дика динчо бен вон болх бан йиш яц хьуна», — аьлла.
Цу дешнех а мила тешара! Мила тешара, гергарчу наха хьан новкъа оьрнаш доху бохучух!
«Хьан хьайн стагал цкъацкъа хийра накъост тоьла хьуна», — олура тхан дас. Суна чIогIа тамашийна хетара иза а. Бакълийна-м хиллера. Гина хиллера цунна. Со хIетахь Iа ганза Iахар ма бара, Iаьвла Iахар, сийначу баца тIе схьа а бина, ненан шура а юуш, лелаш. Iа тIедаза дара хIетахь. Суна хIинцца ги Iа. Дукха тIаьхьа, дан а дац моьттучу хенахь. Шен чуьрчо юхкуш хилла-кх стеган чоь. Чоьхь-чоьхьара верг мостагI хилча хеда-кх тIемаш а.
Арахьарчунна цагург ма го цунна. Цунна хаьа, хьо маца воьлху, маца воьлу, хьан гIийла меже муьлха ю. Юха цо иза арадоккху. Хьан цхьа а хIума къайла ца дуьсу тIаккха.
И хьенех я минех къонах ву ала а доьналла оьшуш зама хилла-кх хьо! Ма иштта ца моьттинера суна. Суна-м стаг адамашна ваца веза моьттинера. Шайна бол боцуш вацар дезаш ца хилла-кх нахана, нагахь шайга изза далург ца хилча, я цу хIуманна хьан дика мах хадош хилча кхечо. Айхьа лелориг хьуна хIун ду хууш хилча, дезаш ца хилла. Кхетам а боцуш хила везаш
хилла, тIараш тоьх-тоьхначарна хелха а вуьйлуш. Дош ца хилла хьуна, дош, ас лелийнарг а.
Массо а сайх кхетар воцийла-м хаьара суна. Хаьара, мел йоккхачу шахьарехь а шиъ я кхоъ бен ца хуьлийла вон-дикий девзаш волу стаг. Массаьрца а яхь хила ца оьшийла а хаьара. И шиъ я кхоъ мукъа а сайх кхетар ву-кх, моьттинера.
Яхь лело, ойланца тIетовжа, Iалашонна хIотто стаг воцуш хуьлуш хилла-кх ярташ я дийнна къам, тIаьхьенах наьрт а ца волуш.
ХIун дер цунна! Хьуо Дала ма кхоллара лела веза-кх кху дуьненчухула. ХIораннан а шен-шен ма ду сибат. Хьайна делларг лелон деза-кх. Мел лиъча а, охьа ца кхоссало иза-м.
Нах беха, гIутакхаш санна, бахамаш а бина, соьмана тIе кепек а юьллуш, шен доьзална тоъал бен пхьор а ца кечдеш.
Иза а диссал охьа а ца хIоттош стоьла тIе, тIадам тIадамца буьстиний бен. Ткъа со, массарах а дай-ваший вина, массарна а велавелла, галин бертиг дIа а ца йоьхкуш цкъа а!
Цундела тахана Iуьллу-кх, наха тIехъеттачу, тишъеллачу кетарх а хьаьрчина, гIан карахь а долуш, набарх ваьлча санна. Кхечу дена вина хилла велара со, шен сискал шена юучу дена.
ТIаккха атта хир дар-кх суна а ваха, вон хилча стагга а бан тамаша а боцуш. Дан хIума дац-кх, хьенехан минехан кIант олуш хилча. ТIаккха оцу цIерийн меха хила гIерта хьо, кхин цхьа ойла а ца еш. Хьуна шех Iалашо йина вахнарг хьан да вара, цунна шен да санна. Иза чIогIа кхийринера шен цIе наха гIайгIанца яхарна. Хьо цундела тийсавелира иштта, чекхвала
гIерташ.
Хьалха наха, и хьенех эла ву аьлча, ца кхетара хьо. ХIинца-м кхийти. Церан бахаме хьожжий олуш ца хилла-кх вайнаха цхьаболчарах элий, вукхарах леш. Эла ву-кх, дош иэдеш а воцуш, тешам а болуш, комаьршой, гIиллакх, доьналлий шен дегIаца долу къонах. Шайн орамаш цIена а долуш, къонахий а кхуьуш схьабаьхкинчу доьзалх олуш хилла-кх элий. Ткъа леш? Лай ву-кх къонах мел воцург.
Маржа яI, цу къонахашца велла хилла велара со хьалха, я хIинца ваха къона велара!
Шен-шен тептар ду-кх хIора а стеган наха хIоттийна, шен-шен киртиг, лахарчунна тIера хьала лакхарчунна тIекхаччалц. Ши паспорт хуьлуш хилла-кх стеган, Iедалой, нахий делла.
Iедало делларг-м эцца дIа киснахь Iуьллура, иза-м хIост дара стагана дина, цхьаъ вукхунах къасто. Наха делла паспорт хилла-кх деза, лела ца даллал деза. Хьан-хьанна а луш доцу дела хир ду-кх иза иштта хала, хьо гор-бертал а ветташ, хIетте а юха гIатта а веш хьо. Довзаза делар-кх и паспорт а, адамашна динчух кхин хама хуьлуш ца хилча.
«Да эла хилча, цIийнах лай хуьлу хьуна, — бехира хьоьга хьан дас, — шех лай а хилла, цIийнах эла хилийта веза». Хьо гIерта а гIиртира цIийнах эла ван, цу чохь даа а, мала а, вогIу-воьду хьаша а ца эшийта.
«Айхьа нахана дина дика дицделахь. Карийна кIеза санна хилалахь нахаца. Хьенехан воI ву аьлла, лакхавоккхур ву хьо, тIаккха хьайн мотт ларбелахь, хьо лоьруьйтург хьайн дай буй а хууш.
Хьайн кIантана йиталахь иштта меттиг. Къонах, цхьаболчарна ваъал дукха а везаш, вукхарна вел гома а волуш хуьлу хьуна», — масане, масане дийцира хьоьга дас. Иза дара ахь схьалаьцнарг.
Ткъа хIинца шеко хьерча хьан кхетамах, бакъ хиллий те ахь дIакхехьна некъ, я зудчунна ма хетта майра а, я доьзална ма луъу да а воцуш, наха хIун аьр те бохуш, дерриг терзан тIе а диллина леларна.
Хьо чекхвала мел гIирти а тIекхуьйсу хьуна хIумнаш, хьоьгара узар хазийта, хьо къарван, хьоьгара мохь балийта цкъа.
Ахь кога а вахийтина, ахь стаг а вина дIахIоттийнарг санна дуьхьал волуш-м цхьа а ца хиллера. Дуьненан хIума лаха къан а велла, улеш дIа а бевлла, хьо цхьаъ висча везаш хилла-кх хьо хьуо мел ца везначарна а. Дера хилла, гIелвелча везаш хилла, гIелвелча. Уьш хIун гIовгIанаш ю, ванах! Цхьаъ-м ву хьуна цигахь! НеI ма етта цо.
— Чу вола, хIей! Чу вола, нах беха хьуна кху чохь, нах.
ЭхI, хьо, букъ, Iиллича хьала а ца гIаттало…
— Ассаламу Iалайкум, къена борз! Хьо ма йоьжна, дуй!
— ВаIалайкум сала-а-м, Довт, хьо вац хIара! Деллахь вацара хьо чувита везаш, хьан юьхь-сибат дицлуш доллура-кх суна, тахана хьо гучу ца ваьллехь! Охьахаал кхузза, охьахаал цкъа. ЭхI, дела ва-кх хьо марша, хьайн хеннахь ван а хаьий хьуна-м!
— Собар дехьа цкъа, и йоккха стаг ийгIина-м ца яхна хьан, дуй! И Маьлха-Аьзни ма ца го суна.
— ДIавала, цо хIун дуьйцу! Ца яхна, Къуръанор-кх, я гIур йолуш а ма яц, кхин бIе шарахь
тхойша дахахь а. Шена меггарг суна мегчхьана IаддаIа иза-м, цхьа совнаха дерш а ца хьедеш.
— ХIай-хIай, цуьрриг Iовдал йоцуш юй, дуй, вахь-хьахь-хьа. Дагаоьхий хьуна и хьайн забарш. Вайн цIера и йоккха стаг хIинца а ца кхета-кх ахь аьллачу цу дешнех. Ша Iовдал яц бохург ду иза бохуш, Iаш ю-кх, дуй.
— Цкъа охьахаал, Довт, охьахаал кхуза. Кхуза хаалахь, истанга тIе. ХIаъ, иштта, хIай-хIай!
— ДIаваьллахь. Охьахуучохь вац хьуна со. Тахана тIаьххьара хии суна вай ламарой кхоччуш
Iовдал дуйла. Цу автобус чу нисвеллехь, хьуна а хуур дара…
— Дийцахь ткъа, Довт, дийцахь!
— Цу автобус чу нисвелла со тахана, кхуза вогIуш, цхьана стага аьлларг хазделла, воьлуш
веа-кх хьуна со. Дош чIогIа говза олуш хилла-кх цу охьарчу наха, Муртаз. ЛадогIалахь.
Дуккха а нах бу автобус чохь хевшина Iаш, кхин а схьаоьхуш а бу нах. Билет а карахь хьала тIеяьлла цхьа зуда, оцу массо а гIанте хьожуш чекх ма ели хьуна. ТIаьххьар а цхьана воккхачустагана уллохь саца а сецна, хьо хьайн меттехь Iаш вуй, воккха стаг, билет дуй хьоьгахь, эли-кх цо. Воккхачу стагехь билет ца хиллера. Меллаша схьа сехьа а ваьлла, и зуда охьа а
хаийтина, юха дIа тIевирзинчу воккхачу стага эли: «Делан неIалт хила-кх, зуда, хьо кхобуш Iаш волчунна, хьуна-м сан ала хIума а дац», — аьлла. ТIаккха оцу тIехьарчу гIанташкара схьакхайкхинчу цхьамма: «Делан неIалт хила-кх, къонах, хьуна, хIокху ткъе исс шарахь оцу зудчунна садетташ со схьавеъча, цхьана сохьтехь сатоха ницкъ ца кхаьчначу», -ала дезий
хьуна. И ерриг а автобус, «гIо-гI-гI-гI» аьлла, елаели. И воккха стаг ша вийли чIогIа, юх-юха а воьлуш.
ТIаккха ойла йи ас, BаллахI, вайн цхьаьннан зудчуьнга иза аьлла хиллехь, циггахь вала гIерташ воллур вар-кх хьуна вайх волу стаг аьлла, шен дан хIумма а доццушехь…
«ЭхI, ма дика ду-кх хьо веъна, Далла хастам бу-кх, ваха а, ван а стаг волуш. Ас йина ойланаш, хьажа хьо! Хьекъал дIадоьдуш а, схьадогIуш а хилла-кх. Хезехь стаг ца хилла ду-кх дика. Гой хьуна, веъна Довт, хаза со дага а веъна, новкъа а ваьлла, шортта схьакхаьчна…
Цхьана кIирнах дIам гIур вац хьуна хьо, ахь хIуъу дийцахь а, дера гIур вац-кх, ша со эша а вина ца водахь-м».
Муртаз Довтан юьхь тIе а, бIаьргашка а хьоьжуш, воккха а веш, вела а воьлуш, юх-юха а: «ЭхI, марша ва-кх хьо», — олуш, лохачу гIанта, пеша хьалха охьа а хиъна, цIе а тоеш, Довтан къамелашка ладогIа кечвелира.

 

1981 ш[/toggle]

 

«Крест» бухта (2-гIа дакъа) (М. Бексултанов)

Опубликовано: Автор: & Категория: Дийцарш.

«Если это везенье, то тебе слишком везет, – дагадеара кхунна, частан  командиро, бIаьрга тIе бIаьрг а хIоттийна, аьтту куьйга эпсаран тапча а ловзош, – не так ли, или фриц твой брат, тоже чечен, да?» — шега аьлла долу дешнаш. ХIорш Белорусехь, хьуьна юккъехь лаьттарь. Немцо а вара,  гена воццуш, пхи километр дехьа… Кхуьнга дийна немцо вало гIо элира, виъ салти а тоьхна цхьаьна..»

Исполнитель: Зулай Багалова
Производство: Радио «Грозный»

[toggle hide=»yes» border=»yes» style=»white»]Бухта «Крест» (сокращенный вариант)

Часть 2.

«Если это везенье, то тебе слишком везет, – вспомнил слова командира своей части, сказанные им, глядя ему в глаза и поигрывая правой рукой пистолетом, – не так ли, или фриц твой брат тоже, чечен, да?» Они тогда стояли в лесу в Белоруссии. Немцы тоже были недалеко, в пяти километрах от них… Перед тобой поставили задачу взять четырех солдат и доставить «языка», желательно офицера.
Была глубокая осень с ее бесконечными дождями. Дождь в ту ночь тоже шел. Территория расположения немцев была со всех сторон наглухо закрыта высоким трехметровым частоколом. В районе тридцати метров от частокола вся территория была тщательно расчищена от деревьев и травы, а поле было вспахано. На расстоянии видимости друг от друга под навесами над частоколом стояли посты. Над самим частоколом в двадцати метрах друг от друга на высоких столбах горели по два прожектора. Один из них светил наружу, а другой внутрь частокола. Незамеченными приблизиться к частоколу не было шансов. А если бы и удалось каким-то чудом приблизиться, все равно были бы расстреляны. Вы все вместе побежали к частоколу. Ноги увязали в грязи, образовавшейся на вспаханном поле. Вас заметили. Раздались крики. Автоматные очереди. Сирена. Прожектора начали обшаривать небо и все пространство вокруг. Вы побежали обратно в лес. Не добежали. Никто не понимал, что происходит. Вокруг творился ад. В ту ночь по вам открыли огонь из всех мыслимых видов оружия, которое только было у немцев на вооружении. Подброшенный взрывом гранаты, ты заметил в воздухе чьи-то оторванные руки и ноги. Ты упал в какую-то яму, а вслед за тобой и комья земли. Стрельба и взрывы не прекращались несколько часов. Стрельба велась по всему периметру лагеря. Немцы подумали, что их окружили, и это штурм. Ты почувствовал тепло в левом колене и в левой ступне. Перед самым рассветом, когда стрельба начала утихать, ты выполз на опушку леса. Там лежал один из вас. Нога, оторванная у самого бедра, неестественно удлинилась. Ты забрал его документы с собой. Услышав шум боя, вас, оказывается, искала вся ваша часть. Тебя уложили на сделанные носилки из веток и отволокли в часть. Командир пригрозил тебе военным трибуналом за то, что ты единственный выжил. «Если это везенье, то тебе слишком везет, Париев! Не так ли? Или фриц твой брат тоже, чечен, да?»
Тебя месяц держали под арестом. А потом тебе дали снайперскую винтовку. Ты стал снайпером-одиночкой. Это была проверка. Ведь будучи снайпером-одиночкой, легко можно было дезертировать или сдаться немцам. Ты должен был забрать документы каждого убитого тобой врага в качестве доказательства. Ты три месяца провоевал таким образом. Принес достаточно документов, иногда не было возможности их забрать. Позднее, когда немцы отступили, ты еще раз заглянул в глаза смерти. Ваша часть была сильно побита, было слишком много потерь, а постоянное недоедание и вши ослабили выживших. «Мы постоянно были на самых трудных участках фронта и ни разу не отступали, – сказал вам как-то командир, построив часть. – Поэтому решено сменить нас на этом участке. Нас же отправляют на месячный отдых на курорт. Соберите ваши вещи и саперные лопатки, почистите и приведите в порядок оружие. Вечером тронемся. До станции идти пятнадцать километров». Это было зимой, в феврале месяце. Все ваши приготовления – это прогладить ручным утюгом вшивую форму. Утюг был один на всю воинскую часть. Вечером вы, построившись в колонну, вышли в путь на неизвестно где находящийся курорт, закуривая на ходу и перешучиваясь. Около двенадцати часов ночи вас остановили в открытом поле, у какой-то железной дороги. «Здесь будут проходить отступающие немцы, – пояснил вам командир. – Их надо взять живыми. Слушай мою команду! Нужно окопаться вдоль этой железной дороги, в бой не вступать. По моему сигналу, когда выстрелю из пистолета, вы должны направить на них оружие и арестовать. Вопросы есть?» Никто не посмел задать вопрос. Ровно через три часа вы заметили цепочку людей, растянувшуюся по железнодорожному полотну. Послышалось их пение. Когда немцы оказались в вашем кольце, раздался пистолетный выстрел, и вы, разом вскочив, направили на них оружие. Немцы дружно подняли руки. Немецкие солдаты были упитаны, несмотря на зиму, они шли с засученными рукавами, с заткнутыми за пояс пилотками, у каждого за спиной висел вещмешок, в котором были и еда, и питье. Кто-то из вас напал на немцев, потом еще пять-шесть человек, а потом пошла тотальная драка, точнее избиение. Командир кричал, стреляя из пистолета в воздух. Но тщетно. Начался рукопашный бой… И невозможно было понять, кто с кем дерется, кто кого бьет и кто погибает. Озлобленные от постоянного недоедания, холода и лишений люди дрались жестоко. Их оружие было все тело, включая зубы. Они хотели наесться, отогреться и отдохнуть. Смерть для них была свободой, избавлением, как для других людей жизнь. Перед рассветом немцы вскричали: «Гитлер капут! Гитлер капут!» Вас разъединили. Когда рассвело, собрав немецких солдат в одном месте и выставив вокруг них охрану, командир обернулся с криком: «Париев! Ко мне!» Он поставил тебе задачу обследовать место засады в поисках спрятавшихся. Нашедших ты не имел права убивать, должен был взять живыми. На войне эта задача была самой трудновыполнимой. Это означало смерть. Внимательно осматривая территорию вдоль железной дороги, ты заметил пятерых офицеров, прятавшихся под каким-то навесом. Ты арестовал их. Когда ты их отконвоировал к другим пленным, один из них, видимо старший по званию, отдал другим офицерам какую-то команду на немецком. Те построились в шеренгу. Тогда тот, кто отдал команду, вытащил пистолет и выстрелил каждому из четырех офицеров в висок. Последним выстрелил себе, тоже в висок. Ты потерял чувство времени и пространства. Ты видел девятизарядный пистолет в руках своего командира. Ты в очередной раз видел свою смерть. Командир молча долго и пристально глядел тебе в глаза. У тебя по спине вниз побежал ручеек пота. «Собаке – собачья смерть, Париев!» – обронил наконец командир, с ухмылкой пряча пистолет в кобуру. Ты медленно сполз в снег. Смерть еще раз миновала тебя. Этот же командир и передал тебя позднее вместе с другим офицером, Василием Козловым, в военный трибунал, арестовав вас в доме у одной вдовушки в Югославии. Ты довольно долго просидел там, пока не пришел в себя. А потом, когда туман еще более сгустился, присоединился к своим товарищам, долбящим лед.
В ту ночь тебя впервые посетила мысль о побеге с Чукотки, хотя не было ни одного побега отсюда за эти шесть лет. Побеги, конечно, совершались, но никто не уходил, некуда было идти, да и сил не было тоже. Совершившего побег убивали и в тот же день привозили обратно в лагерь. Так привезли двух литовцев и одного татарина, их сдали чукчи. Когда снег с холмов начинал сходить и вечнозеленый кустарник стланик обнажался, вдали появлялась маленькая, темная точка. Это был чукча, приехавший поставить юрту. Через пару дней приходил табун большерогих оленей. Чукчи брезговали есть их сухарики из подсолнечного жмыха. Откусив пару раз, выплевывали и выкидывали. Мясо ели сырым, отрезая ножом тонкие ломти. И кровь стекала по подбородку. Эти трое сбежали ночью, когда бараки затихли в мечтах и сновидениях. Остановились у чукчей, чтобы немного отдохнуть и запастись провизией. Когда, поев и согревшись, они прилегли, чтобы поспать часок перед долгой дорогой, чукча, подождав, когда они уснут, запряг оленей и, безжалостно их погоняя, прибыл в лагерь с доносом. Проснувшись и не увидев чукчу, они все поняли и со всех ног бросились обратно в лагерь, чтобы погоня застала их на территории лагеря, отлично понимая, что за лагерем конвой расстреляет их сразу. Они столкнулись с погоней всего в двух километрах от лагеря… Но это их не спасло. Их убили и тела привезли, по обыкновению, в лагерь. Ты увидел их окоченевшие тела утром, перед бараком, куда их сбросили с саней солдаты. Им стреляли в спину, а потом каждому сделали выстрел еще и в голову. Литовцы и татары были достойными и мужественными людьми. Литовцы умирали молча, без стенаний и вздохов. Они верили во что-то. Или ни во что уже не верили… Если литовец произнес: «А я устал. Пойду я», – не было никаких сомнений, что он решил умереть. Он тогда брал в руки камень и молча шел прямо на конвой, глядя им пристально в глаза. Или отделялся от бригады, поворачивался спиной к конвою и уходил. Это неизбежно заканчивалось его гибелью.
Однажды зимним утром лагерное начальство объявило подъем еще до рассвета. Они были в то утро с вами необычно вежливы, в голосах и взглядах появились просительные нотки, уговаривали вас объединиться с ними для борьбы против американцев, окруживших лагерь. И тогда лагерь поднялся на «борьбу за свободу». В принципе, обитателям лагеря не было никакой разницы, против кого бороться: против американцев, немцев или советских солдат. Им просто хотелось досыта поесть, отдохнуть, уйти отсюда куда глаза глядят. Но окружившие лагерь солдаты оказались советскими. Они убили некоторых из вас, пока вы поняли, кто они. Вас освободили от работ на три дня. И все эти дни вы пировали, вам выдали невиданные угощения: консервы, рыбу, сахар, хлеб, масло. Вы не понимали, что происходит. На четвертое утро вновь прибывшие солдаты поговорили с каждым из вас, предлагая рассказать о своих жалобах. А еще через несколько дней вашего прежнего начальства и охраны уже не было. Весь состав был другим. Были слухи, что всех прежних расстреляли. Вы все еще ничего не понимали. Потом самых слабых из вас, шестьдесят семь человек, отделили от остальных. Среди них был и ты.
– Сашка, я верю, Бог есть! – сказал тебе татарин. – Я тоже, – ответил ты. Этот татарин был твоим другом, которого ты защищал от урок. У тебя не было с урками никаких контактов. Ты знал их, а они – тебя. У тебя было свое место, и все это знали. И любой конфликт с тобой мог быть разрешен только смертью одного. Умирать никто из них не хотел. Отделенные шестьдесят семь человек на следующий день вышли в пятнадцатикилометровый путь, взяв курс на другой лагерь. Ты даже не знал, что такой лагерь существует. Ровно на полпути к лагерю поднялась сильная метель, лишившая вас возможности что-либо увидеть или услышать. Не было сил идти. И неизвестно было, куда идешь. Ты падал, поднимался и снова падал, татарин кричал тебе: – Сашка, Сашка, умрем, вставай! – и пытался тебя волочить. В конце концов ты опустился в снег, почувствовав приятное тепло по всему телу. Рядом, тормоша тебя, рыдал татарин. Ты же в это время видел сны.
– Ампутировать… Василич, и только… – были первые слова, дошедшие до сознания.
– Нет, – послышалось в ответ.
Потом почувствовал, как что-то тупое режет руки. Опять потерял сознание. Когда через несколько дней ты пришел в себя, ты лежал на кровати. Обе ладони твои, включая пальцы, были прооперированы с обеих сторон. Из обмороженных рук медленно вытекала сукровица. Ты кричал от жуткой боли, пытаясь вырваться из ремней, которыми ты был привязан к кровати. От твоих криков, казалось, весь мир оглох. К тебе зашел высокий, худой, светловолосый человек с глубоко посаженными глазами.
– Успокойся, солдат, плотничать будешь этими руками, – сказал он тебе, похлопывая по груди, – и радуйся, а может… – не закончил свою мысль, пристально, изучающе глядя на тебя. А потом молча вышел.
Из шестидесяти семи человек вашей группы, отправленных из «чувства милосердия», живыми дошли только четверо. Ты был пятым. Через сутки, когда стихла метель и начали искать пропавших людей, вдоль
дороги стояло множество небольших холмиков из замерзших людей, как потом рассказывали. И когда начали откапывать трупы, грузить их на сани и отвозить, один из этой команды (такой же арестант, как и ты), проводив очередные сани, присел отдохнуть возле одного трупа. Он зажег самокрутку и запустил руку без варежки под одежду трупа в поисках махорки. Грудь под одеждой оказалась теплой. И в этой груди ощущалось слабое биение сердца. Таким образом ты оказался в санитарной части вместо «морга». Через три месяца тебя снова отправили на работу. Для тебя изготовили ящик, который привязывался за спиной. Ты наклонялся, чтобы остальные набросали тебе камней в ящик, а придя к месту складирования, ты распрямлял спину, высыпая содержимое. Руки ты всегда держал впереди, обмотав их тряпками. Во время еды кто-то совал тебе ложку прямо в эти повязки, чтобы ты мог сам есть. Вообще-то в тех условиях и не было необходимости в ложке, так как это подобие супа было всего на несколько глотков. Хлеб никогда не ели с супом. Хлеб оставляли на потом. Однажды, когда ты пришел на последнюю перевязку, врач задержал тебя, налив чаю в алюминиевую кружку. Чай был без сахара. Был еще бутерброд с маслом. Ты начал пить чай мелкими глотками, откусывая кусочки от бутерброда. После трапезы врач угостил тебя длинной, настоящей фабричной сигаретой, а не махоркой. Ты не верил своим глазам. Ты не желал счастья, ты его боялся. Ты знал: здесь плата за счастье очень тяжела и мучительна, и за счастливый час приходится расплачиваться четырьмя-пятью годами мучений.
– Ты знаешь, чечен, что твой народ выслан, как народ-предатель? – врач посмотрел на тебя исподлобья, словно испугавшись чего-то. Ты тоже испугался. Ты не понял. Тогда он объяснил тебе. – Давно выслан, – закончил он свой рассказ. – Поэтому и ты тут. Он оказался немцем. И настоящее имя его было Хорст Кашниц.
– А как тогда Геннадий Василич? – спросил ты.
– Мое имя Хорст, Хорст Кашниц. С Поволжья я. И нас, говорят, выслали, но я тут с сорок первого года. И имя тут дали, само начальство, чтобы зеки не растерзали. Врачей не было.
Он рассказал тебе, что из заключенных еще никто не ушел отсюда живым. – Но надо бы хоть одному… – добавил он. – Ваших тут было шесть человек, чеченов, – рассказал он, – а теперь нету их. Все они там, – кивнул он в сторону моря. – Их после работы там, на сопках, отделили от бригады и пристрелили ночью, побег якобы… Это было в сорок четвертом… Но ты должен выжить и попасть на Большую землю… Ну хоть ради меня…
– А почему тебя до сих пор не убили? – спросил ты. – Ты же немец?..
– Я пока нужен. Смертей много… Впрочем, и меня скоро…
– А зачем ты рассказываешь все это мне? – спросил ты. – Я же военный, и немало немцев убил на войне…
– Там была война, а тут другое. Но ты запомни мое имя: Хорст Кашниц. И если выживешь, если попадешь на материк, скажи хоть одному немцу, что я тут был, с тобой… И ничего больше… А я постараюсь, чтобы тебя увезли отсюда. Такой диагноз залепим, что тебя нельзя будет и похоронить здесь… Чуму засеешь… Но только молчи и выполняй все, что я тебе скажу, и… если… сорвется, и тебя тут же… то… ну… я хочу сказать…
– Я понял, – сказал ты.
– Ты еще одну зиму не протянешь, сроки большие, потому и дохнут тут, не дождавшись… Главное – выбраться, обратно, может, не привезут.
Ровно через два месяца отделили шесть человек, обреченных умереть. Среди них был и ты. Следуя указаниям Хорста, ты не ел двенадцать суток. Он сделал тебе за это время пять уколов, выжидая пару дней после каждого очередного укола. Место укола нестерпимо зудело, ты неистово начинал чесаться, а потом и вовсе начал использовать щепку вместо ногтей. Сначала появлялась краснота и раздражение, потом место начинало кровоточить, а в конце концов на месте укола появлялся гнойник. Два укола он сделал тебе в грудную клетку, два – в плечи и один – под правую лопатку. Ты не мог надеть одежду, она быстро пропитывалась гноем и прилипала к телу. Спать невозможно было ни в одной позе. Ты ночи напролет проводил сидя. В первом же госпитале умерли все твои пять товарищей, протянув кто две недели, кто месяц, а максимально только шесть недель. Ты не умирал никак. Тебя все избегали, даже врачи. Даже в глазах твоих умирающих товарищей стояла немая просьба не подходить к их койкам. Тебе уступали дорогу все, казалось, даже стены раздвигались перед тобой… Лишь дуло винтовки не уступало тебе дорогу. Через два месяца тебя направили в другой госпиталь, для надежности изолировав тебя в какой-то каморке у самого днища грузового судна. Вы плыли две недели… или месяц… Ты точно не мог сказать, сколько. Раз в сутки тебе бросали кусочек хлеба и две соленые селедки. А потом долго мучили жаждой, не давая воду. Хлеб ты не ел. Мелко крошил и выкидывал в парашу. Ты не верил в эту дорогу. Ты боялся, что судно повернет обратно. Ты ни с кем не разговаривал и ни у кого не просил закурить. Ты даже не понял, куда, когда ночью тебя привезли в очередную тюрьму. Ты весь состоял из боли, гноя, вшей, кожи и скелета. В тюрьме было очень тепло. Невыносимо тепло. Заключенные спросили, кто ты да откуда. Ты рассказал. Тебе не поверили. Потом ты потерял сознание. Придя в себя, ты услышал плач, крики и проклятия. Заключенные окружили тебя, они обнимали тебя, тискали в объятиях, каждый пытался дотронуться до тебя. Они кричали, как обезумевшие, они и верили тебе, и не могли поверить. На ногах была вся тюрьма, и вся тюрьма плакала: ты оказался единственным, кто вернулся оттуда живым на Большую землю, на материк. Там ты провел ровно месяц, как в раю. Они очень хорошо заботились о тебе, кормили вдоволь и подарили тебе много новой одежды. Там было много грузин, и они часто плакали, окружив тебя. Там были русские, участвовавшие в высылке чеченцев. Грузины в угоду тебе часто избивали их, заставляли доставать тебе курево, отнимали у них одежду для тебя и каждый день назначали одного из них в личную прислугу тебе. Через месяц переправили в лагерь в Петропавловске-Камчатском. Там было много немецких военнопленных. Пленные немцы, как и в Находке, съедали там всю траву начисто. Весной они рьяно искали траву, словно травоядные животные, не обращая внимания, когда конвоир стрелял им в ноги. Там была жирная, глинистая почва. Ели эту землю, а потом умирали в муках. Людей мучили и клещи. Потом город Тайшет Иркутской области. Потом лагеря: «Заярск», «Ванзуба», «Братск», «Почтовый ящик-35». Кругом тайга. И двуручная пила.
Человек умирал прямо во время валки леса. Вдруг выпускал из рук пилу и молча падал. Подойдя к нему, обнаруживали уже мертвым. В сутки умирало в среднем двадцать-тридцать человек. Трупы складывали прямо в лесу, внутри сосновой ограды, и охраняли, как и на Чукотке. Весной трупы выкидывали куда-то. Весной в тайге невозможно было дышать от стойкого запаха… Запаха разлагающихся трупов.
На зону «Братск» привезли много татар. Это было осенью пятьдесят первого года. Они потом взбунтовались, забаррикадировавшись утром в бараках. Топорами зарубили пятерых охранников. Лагерь окружило огромное количество солдат. Штурм бараков длился двое суток. Солдаты убили всех татар, а вместе с ними случайным огнем убили и двадцать пять охранников зоны. Вас четверо суток заставили лежать ничком на земле. Ты получил шальную пулю в бедро, и благодаря ей выжил впоследствии… Это стало твоим алиби, свидетельством, что во время бунта ты не находился в бараке. После, в течение нескольких месяцев следствия, многих из вас тоже расстреляли. Каждый раз, когда тебя вызывали на допрос:
– Ну, убей, освободи, – говорил ты следователю, – напиши там…
– Нет, Париев, нельзя без удовольствия… Смерть – это искусство, а ты хочешь топорную работу, – пристально глядел тебе в глаза следователь.
Тебя не расстреляли. Ты выжил. Дни, месяцы, годы проходили мимо вас, а вы пытались выживать, питаясь червями, кореньями и молодой весенней листвой. И однажды в весенний месяц март:
– Умер! Ирод умер! Есть Бог, Он есть…
Ты не знал, что означает «ирод». Поднялся невообразимый шум: крики, плач, заключенные от радости катались по земле, разрывая на себе одежду, охранники открыли огонь поверх бараков, свист пуль и звон падающих гильз… Никто не обращал на стрельбу внимания, не было больше смерти.
– Брат, он умер, слышишь, умер душегуб, Он забрал его, Он есть! – арестант, раскрыв объятия, не вытирая слез, двинулся на охранника, чтобы обнять его, поделиться радостью, простить его и попросить о прощении. Раздался выстрел… И кровавое пятно на груди у арестанта… Несчастный упал на спину, перевернулся, встал на колени, обернулся на вас… улыбка застыла на лице, недоверчивая, беззащитная улыбка… медленно опустился на землю:
– Зачем, – послышалось слабое, – сегодня… заче… – затих, едва заметно шевельнул головой… А улыбка так и осталась на лице посмертной печатью. Ему осталось сидеть еще два месяца из пятнадцати лет. Всего два месяца.
Еще через два месяца тебя вызвал начальник. Он тебе вручил бумагу с печатями и подписью:
– Твои родные в Казахстане. Адрес тут: Кустанайская область, Мендыгаринский район, село Боровое. Покажешь эту бумагу. Она твоя свобода и твой билет до этого населенного пункта. Бывай. Будь счастлив.
На вокзале творился ад. Вокзал был переполнен кишащими, словно черви, зовущими, плачущими, смеющимися людьми, вечно куда-то торопящимися, как муравьи в муравейнике… Переплетшимися, словно змеиный клубок, судьбами, мечтами и надеждами. Вагонов не хватало, вагоны были те же бараки, с теми же клопами, вшами, вонью и стойким дымом махорки. Люди лежали вповалку, в точности как в тюремных камерах. Ты занял верхнюю полку, согнав оттуда одного криком: – Лагерный я! На тебе была тужурка с лагерным номером и шапка-ушанка. И еще был маленький чемоданчик, полный махорки и нарезанной пачками газетной бумаги. В вещмешке было вдоволь сухарей, засушенных на печи, твердых, как камень. Вагон шел, покачиваясь, останавливался, потом опять шел, свет в вагоне моргал, тускнел, гас. И тогда из нутра вагона раздавался вой, как из чрева дьявола. Через много дней и ночей вагон въехал на территорию Казахстана. По вагону шел попрошайка, когда он по неосторожности наступал на людей, то те на него кричали, пинали и гнали прочь.
– Подайте, – просил он жалобным голосом, – подайте сухарик, махорку подайте, ради… ради Бога…
– Подь сюда, бродяга! – окликнул ты его, свесившись вниз с полки. Он подошел, посмотрел вверх, высоко протянув руку. Ты оторопел. Ты потерял дар речи, не замечая пальцев, которые жгла самокрутка.
– Мак-Шарип! – вскричал ты. Человек, вздрогнув, отскочил. У него выпучились глаза. Ты соскочил с полки. Ты схватил его за грудки и притянул к себе.
– Да будь ты проклят! – захрипел ты. – Будь ты трижды проклят! За то, что ты пришел в этот вагон, чтобы стать первым чеченцем, встреченным мной за эти восемь-девять лет!..
Мак-Шарип всплакнул:
– Алхаст… Алхаст!.. – попытался он обнять тебя.
Мак-Шарип был единственным сыном родителей и братом семи сестер. Он был состоятельным молодым крестьянином. Ты не верил своим глазам… от удивления, не понимая, что с тобой происходит, ты держал его, не отпуская, ругаясь, крича, тебе было больно, обидно за себя, за все свои мучения, что пережил и за Родину… рыдая, несколько раз с криком ударил его прежде, чем начал рыдать сам. Ты тихо заплакал, увидев, во что превратился этот некогда гордый и богатый молодой человек… от обиды, что первый встреченный тобою на воле чеченец оказался просящим милостыню попрошайкой. Твой мир начал рушиться, небеса обрушились, и земля встала дыбом, как в Судный день. Мир перестал существовать… мир гордого и свободного чеченца, который ты лелеял, берег в своих мечтах, в редких воспоминаниях, мир, который ты порой даже боялся вспоминать. Потому что воспоминания были о другой жизни, где ты был счастливым. А счастье, мысль о счастье была здесь не позволительна. Но наперекор себе, украдкой ты обращался к воспоминаниям, и это давало силы жить. Ты опрокинулся на полку, ослепнув от собственных слез. А сейчас перед тобой был Мак-Шерип, подобие человека. Он стоял внизу, судорожно затягиваясь самокруткой, пряча за пазуху сухарики и всхлипывая. От него прежнего не осталось ничего… Абсолютно ничего, ничего человеческого. Ни чести, ни достоинства. Ты посмотрел на него обессиленный, издалека, из глубины своей памяти, из мрака лагерей, из грез о Родине, посмотрел на него как человек, только что осознавший всю тщетность всего, что тобой было принесено в жертву. То, что ты сейчас видел и еще предстояло увидеть, было адом. Страшно было осознавать, что можно жить, забыв о чести и достоинстве, став рабом плоти, предав Бога. В одно мгновение ты понял: весь этот мир был Страшным судом. Все было Страшным судом, со всем миром вместе…

Перевод Микаила Эльдиева.[/toggle]

«Крест» бухта (1-ра дакъа) (М. Бексултанов)

Опубликовано: Автор: & Категория: Дийцарш.

«Уггаре а тамашийна цхьа а ойлa цахилар дара, я дагалецамаш а. Дуьне а   дац моьттура кхин, адамаш а, гIаланаш а – цхьа а х1ума а. Иштта цхьа даккхий а, кегий а гунаш дара. Луо а Iуьллура царна тIехь, кест-кеста дарц а долура…»

Исполнитель: Зулай Багалова
Производство: Радио «Грозный»

[toggle hide=»yes» border=»yes» style=»white»]Бухта «Крест» (сокращенный вариант)

Париеву Алхасту, с уважением

Странным было отсутствие всяких мыслей и воспоминаний. Казалось, мир, полный жизни, с людьми и городами, уже не существует, не существует ничего. Все ушло, ничего не оставив, стерлось, словно ничего и не было. Только вот эти большие и маленькие сопки. И снег, окутавший их… И частые метели. Когда метель стихала, все так же собирали те же булыжники, и рядом все так же маячил конвоир. Он частенько бил кого-нибудь прикладом винтовки по спине. И человек падал… Вернее, легко опускался на землю, словно пушинка. У упавшего не хватало сил подняться вновь. Пытаясь подняться до следующего удара, человек неуклюже копошился, делая усилия выпрямиться, вставал на четвереньки, вновь падал. Наконец, поднявшись, силился идти дальше. Встав на ноги, дальше можно было двигаться, если обходить мелкие ямки и кочки…
Вечером, по пути в барак, если ты, споткнувшись о какую-то кочку, падал, товарищи подхватывали тебя и волокли дальше, пока не заметил конвой. Волокли, сколько могли. Надолго сил у них не хватало. Каждая ямка и кочка на дороге были хорошо знакомы, издали, осторожно обходили их, едва отрывая ноги от земли, чтобы не потерять равновесие и не упасть. Кроме проклятий, криков, брани да бесконечного снега, ничего не было ни слышно, ни видно. И никто не знал, в чей адрес эти брань и проклятия… Вернее, никто об этом не задумывался. Наутро, когда поднимались после команды «Подъем!», твой сосед не шевелился. Он лежал мертвый, уже опухший, весь окоченевший… Никто не знал, как или когда он умер… Да и не обращал на это внимание. Никто ничему давно не удивлялся… Человеческие эмоции умерли… Или их и не было никогда… Все желания, мечты и стремления сводились к одному: поесть и согреться. И чувство голода и холода не покидало никогда. После водянистого супа на ужин, без каких-либо добавок или жира, хотелось поскорее лечь спать с крохотным кусочком хлеба, спрятанным тобой за пазухой. От хлеба всегда шел тяжелый, дурманящий запах. Невозможно было насытиться этим чудесным запахом, хотелось, чтобы этот запах впитался во все твое тело, в одежду… Хлеб был тяжелый, пропитавшийся влагой настолько, что его можно было отжимать. Он был сделан из отходов семян подсолнечника. Кусочки хлеба не жевали, их долго обсасывали на языке, глотая образовавшуюся жижу, чтобы хоть ненадолго обмануть желудок. Живот постоянно урчал, как голодное животное. Доев хлеб, тщательно облизывался, глотая слюни, стараясь найти языком застрявшую между зубами крошку. Разговоров не было никаких: не было слов для бесед, все слова были забыты. Ночью мечтал о жидком супе на завтрак, днем мечтал о трех ложках каши на
обед, и опять – вечер… Вечер был самым желанным временем суток, потому как ты мог лежать, свернувшись калачиком и посасывая кусочек хлеба на языке. Сна не было. Вши лишали всякого шанса уснуть… Просто отключался от жизни, проваливаясь в забытье. Лежа вот так, в забытье, перед мысленным взором вставал транзитный лагерь в Находке. Вас было шестнадцать тысяч человек там, бывших военных, от солдата до генерала, арестованных уже после войны. До вас здесь были немецкие военнопленные. На всей территории лагеря невозможно было найти ни травинки. Всю траву, вместе с корнями, съели они, немецкие военнопленные. Раз в сутки привозили воду в автоцистерне. Весь лагерь приходил в движение, пытаясь добраться до воды. Но вокруг цистерны выстраивалась вооруженная охрана, чтобы не допустить беспорядков. Когда цистерна пустела, охрана открывала огонь поверх толпы, рассеивая ее. Если это не действовало, то вторую очередь из автоматов давали уже под ноги толпе, и комья земли летели людям в лица. Когда толпа арестантов расходилась, вокруг цистерны оставалось валяться до двух десятков трупов. Никто из заключенных не оглядывался на трупы. В сутки в лагере выделялось триста граммов хлеба на человека. Этот хлеб разламывали на множество мелких кусков, чтобы как можно дольше продлить процесс жевания, обманывая желудок. Бывало, хлеб обменивали на курево… Умирающий от голода часто менял последний кусочек хлеба на махорку. Так и умирали порой, в последний раз затягиваясь табачным дымом. За три дня так и не получив ни капли воды, потерпев неудачу и на четвертый день, ты понуро шел в барак, когда тебя остановил такой же несчастный, как ты.
– Откуда? – спросил он тебя.
– С Кавказа, – обронил ты в ответ.
– Да ты че, «хозяин»-то с Кавказа, оттуда, – сказал он, – давай, пойдем, дашь мне глоток…
Заняв большой угол камеры, на щедро подстеленных шинелях и бушлатах лежал человек с запрокинутыми за голову руками, задумчиво глядя в потолок, закинув ногу на ногу. Вокруг него было много людей, все урки из пересыльной тюрьмы. Ты издали громко поздоровался по-чеченски. Человек вскочил, как ошпаренный, торопливо поправляя ворот рубахи. Ответив на приветствие, он спросил, кто ты.
– Я Париев из Хильдехороя, отца звали Пхари, – ответил ты. – Мое же имя — Алхаст.
– Ах, ты сын Пхари, значит! Знаком, конечно знаком… Проходи, сначала присядь, – смущенно засуетился он, как мальчик, то краснея, то бледнея, словно его поймали на мелком воровстве. Он оказался сыном Сулдаева Магомеда из Хачароя, бывшим начальником Итум-Калинского райотдела милиции, а позже и офицером НКВД Шалинского района. И звали его Ахмед. Ты много слышал о его отце, даже видел несколько раз. Он дружил с твоим отцом Пхари. Ты заочно знал и его, Ахмеда. Знал, что от его руки погиб человек и что он отбыл за это десять лет лагерей. Сейчас он сидел второй срок. Продуктов питания и воды у Ахмеда оказалось в изобилии, как в государственной столовой. Вы там провели вместе около двух месяцев. И все это время ты ни в чем не нуждался. Воду ему урки привозили сколько нужно. Также обеспечивали и продуктами. А он контролировал лагерь. Он поднимал лагерь на бунт по своему желанию. И бунт стихал по одному его слову. Когда на улице раздавались шум и крики, означающие прибытие автоцистерны с водой, один из урок брал в руки алюминиевую кастрюлю и шел вперед, стуча по ней ложкой, с криком: «От хозяина!» Однажды пошел ты, несмотря на протесты Ахмеда. Ты хотел воочию увидеть, как можно добраться до воды. Когда с криком: «От хозяина!» – ты ударял ложкой по кастрюле, поднятой в левой руке, люди разбегались, как овцы от волка. Люди убегали с твоего пути, а упавшие торопились отползти. Потом устраивали потасовку, пытаясь занять очередь за тобой. Когда ты возвращался с водой, люди опять расступились, открывая тебе широкий проход. Это и в самом деле было удивительно, что столько людей так сильно боятся одного человека.
– Что ты сделал с этими людьми, Ахмед? – спросил ты его. – Они страшатся тебя, как овцы волка.
– Да это последствия еще той, первой отсидки в лагерях, Алхаст, – отмахнулся он. – И всякие разговоры оттуда.
Однажды во время прогулки в лагере началась драка. Когда всех разняли и успокоили, один никак не мог угомониться, наезжая на всех подряд и обзывая суками, проститутками, стукачами. Ахмед попросил его остановиться, представившись, назвав лагеря, в которых он сидел, и также назвав несколько имен уважаемых в той среде людей. Тот ответил, что для него никто не авторитет, ни ты и никто другой. В мгновение ока тело Ахмеда стрелой вытянулось в воздухе, в прыжке, нанося ему жестокий удар головой. Послышался глухой хруст. Человек упал навзничь, с окровавленным лицом, крестом раскинув руки. Урки сразу схватили его за ноги и поволокли куда-то. И его голова безвольно стучала по земле.
– С ними бессмысленно говорить мягко, Алхаст, – сказал тебе Ахмед. – Им незнакомо чувство милосердия. С ними нужно быть жестоким, как с кровным врагом. Никогда не делай им добро, посчитав их за людей, они не понимают наше добро. Они не будут тебя уважать, если ты их не будешь бить. Через два месяца Ахмеда этапировали в Магадан, а ты остался. Он очень хотел забрать тебя с собой. Но тебя не пустили. Ахмед был уголовником, а ты «изменником Родины». Твоя статья была тяжелей.
– Смотри, Алхаст, смотри. Будь жестоким и еще раз жестоким… Будь жестоким, но справедливым. Забудь о милосердии, мы не у себя дома, – напутствовал он тебя на прощание, крепко обняв. Больше ты Ахмеда не видел. В лагерях с мертвыми не церемонились. Здесь, на Чукотке, было так же. Первые несколько дней труп прятали в бараке, перенося с места на место, пытаясь получить на него пайку хлеба. В конце концов его обнаруживали. Но прежде чем труп заберут, его раздевали догола. Обладателями этих вещей всегда становились урки. И хлеб с сигаретами у них водился всегда. Даже сахар, бесценный продукт, водился у урок. Они часто ночью совершали убийство неугодных им людей… Душили полотенцем. Убивали даже за понравившийся предмет одежды или попытку сопротивления при ограблении. Они в жестокости и насилии превосходили руководство лагеря, даже эту власть и весь этот мир. Этот мир, эта власть и они были заодно, у них были одинаковые цели и методы. Власть расправлялась через них. Им все было можно. …
… Однажды они попытались ввести свои законы и в твой барак, ломая с трудом поддерживаемый тобой порядок. Ты запретил.
– Мы же тебя не трогаем, чечен, и ты нас не трогай, – сказали они тебе, – тут другой кодекс.
Ты опять запретил. Ваша дискуссия перешла в ссору. Вы начали перебивать друг друга. В конце концов началась драка, где ты разбил голову одному из них.
– Все, все! Замяли! – уступили они. – Обсудим.
Тогда начали действовать исподтишка, своими уловками пытаясь посеять ненависть к тебе, чтобы настроить против тебя всех. Ты на каждое проявление неуважения к себе избивал, не жалея сил, словно это был твой последний в жизни бой. Два раза ты чудом избежал смерти, когда они попытались тебя ночью задушить подушкой. И оба раза ты им отомстил так, что они долго просили прощения.
Позднее вас, приговорив к различным срокам (к пятнадцати, двадцати, к двадцати пяти годам), распределили по три тысячи человек по всему Крайнему Северу, фактически навечно. Тебе дали двадцать пять лет. И статья была – «ИР». «Изменник Родины». Ты был призван в армию перед войной. И прошел всю войну. Несколько пуль застряло в теле. А на груди болтались несколько алюминиевых побрякушек, полученных в награду от советской власти. Два раза был представлен к званию Героя…
Освобождая города и страны, скорбя над «братскими могилами» и салютуя в честь павших товарищей, дошли до Югославии. Там тоже встречали со слезами, как освободителей. Люди беспрестанно несли продукты, вина, радовались вам. Ты вместе с одним лейтенантом, Василием Козловым, оказался пьяным в гостях у одной вдовушки, дальше ты уже ничего не помнил. Солдаты вашей части связали вас и забрали, подталкивая прикладами автоматов: оказалось, что вы провели у вдовушки трое суток. В эти несколько дней со всех городов, из всех частей было много арестованных военных, людей разных национальностей: татар, украинцев…
Возвращающиеся победителями с неслыханно жестокой войны, похоронив в разных краях павших братьев по оружию и неся боль от ранений и воспоминаний, бойцы вместо ожидаемого воссоединения с семьями и родными прямиком отправились в лагеря. А потом там начали перемалывать, как зерна на мельнице, раздавили под пытками в следственных камерах, на допросах ломали ребра, разбивали черепа, выбивали зубы. Самую тяжелую войну предстояло еще пережить. Все статьи Уголовного кодекса, сваленные в одну кучу, как продукты в торбе нищего, были против них. Они были «изменниками Родины», предателями народа, они «оказали содействие Гитлеру, тем самым продлили войну». Все было против них. Весь мир, вся власть и весь народ. На их же стороне не было никого. Из трех тысяч человек, в числе которых был и ты, отправленных на Крайний Север, первую зиму и весну пережили только около трехсот человек. Да больше выжить и не могло. Две недели они плыли по незамерзшему еще морю. Потом, сойдя на берег, еще восемь суток шли пешком по лесу. Снег был по колено, местами по пояс. Вас разделили по тысячу человек, выдали сухарей на пять дней и дали команду отправиться. В пути еще раз разделили на группы по десять человек. Один шел впереди, торя дорогу, остальные – по его следу. Через три километра идущий впереди менялся со следующим. И так менялась вся группа. Дорогу прокладывали ногами. Просто пробивали след. Ночевали там же, где заставали сумерки. Валили деревья, разжигали костер и спали вокруг него. Через восемь суток такого пути, в послеобеденный час, подошли к столбу, вбитому в землю прямо в заснеженном поле. Поперек столба была прибита дощечка. На ней была надпись «Бухта «Крест». И больше ничего.
Под вечер стали постепенно подходить и остальные. Переночевав там, наутро начали строительство бараков. Густо покрыв затоптанный снег ветками, поверх них клали бревна, готовя пол. Вокруг строили нары в несколько ярусов. Потом натягивали брезентовую палатку, закрепляя ее на столбах, вбитых в пол. Ночью, когда разжигали железные печи, снег под полом начинал таять, и барак наполнялся тяжелой, влажной вонью, поднимался пар, словно туман. Становилось трудно дышать. Так погибло много людей, от холода и болезней. Убивали урки, некоторые кончали жизнь сами, перерезая вены. Но количество (три тысячи) всегда оставалось неизменным. Потери восполнялись новыми арестантами. Вновь прибывшие умирали быстрее. Людям невысокого роста, щуплым, было, оказывается, легче выжить. Рослым, крепкого телосложения было труднее – не хватало еды. Брезентовая палатка мало защищала от стужи. А круглая железная печь быстро остывала, мало выделяя тепла. Выдача дров на обогрев была нормирована. Эта норма кончалась очень быстро. И тогда до утра в палатке гулял холодный ветер. Под бревнами образовывалась ледяная корка. А наутро нескольких человек находили мертвыми, задубевшими на морозе. Их выволакивали наружу, клали на сани и увозили куда-то. Никто не знал куда. Оставшиеся весь день собирали булыжники, складывая из них маленькие и большие сопки. После метели эти сопки откапывали из снега и вновь складывали уже в другом месте. Весна и лето приходили на Чукотку одновременно, без всякой временной грани. И длилось теплое время года только суток сорок. Даже снег не успевал таять. Весной среди камней прорастали кое-какие травы, можно было найти грибы. Они очень помогали выжить. В первую весну погибло особенно много людей, отравившись грибами. А точнее, автолом. Неподалеку от их лагеря начиналось море. По берегу этого моря стояло множество металлических бочек с автолом. Говорили, что эти бочки оставили американцы, привезшие их сюда для чего-то, но после войны бросившие. Ночью ходили туда на берег воровать этот автол. А потом в консервных банках жарили грибы на автоле, используя его вместо масла. В бараке устанавливался стойкий запах нефти. В первые два дня ничего не происходило. А потом начинали умирать от кровавого поноса, почти сплошь состоявшего из автола. Штаны сзади приобретали угольно-черный цвет, что очень веселило охранников, не упускавших случая поиздеваться над несчастными арестантами. Человек прямо на ходу вдруг падал и умирал. Умирали с открытыми глазами, с мутными, без признаков мысли, глазами: видимо, физическое истощение вызывает и истощение глаз. Присевшего передохнуть, часто можно было найти мертвым. Конвоир начинал клацать затвором и браниться, держась от арестанта на расстоянии. Человек не шевелился. И когда озлобленный конвоир бил человека ногой по ребрам, то труп бесшумно опрокидывался, как гнилое дерево. Изредка можно было найти под тающим снегом выбеленную временем косточку какого-нибудь животного или птицы. Ее прятали мгновенно за пазуху, пока никто не увидел – стукачей в лагере было много. Вечером эту косточку дробили камнями в мелкую крошку и на ней готовили суп из талой, снежной воды. Пытаясь получить хоть немного жиров, пили потом это пойло. Но жирам там неоткуда было взяться. Раз в год, а если повезет, то и раз в полгода, удавалось согреться. Если рядом находился вооруженный конвоир, то о тепле не стоило и мечтать. Все сводилось на нет непреходящим чувством страха. Согреться удавалось, если вас вдвоем с кем-то направляли на более-менее легкую работу. На такие работы обычно посылали самых слабых: вам выдавали дневную норму работ и оставляли в покое. Даже привычный конвой не маячил рядом: бежать было некуда, да и сил не было бежать. И тогда вы тайком разжигали костер в какой-нибудь яме, маскируя дым, и поочередно грелись у костра, пока другой выполнял работу. Норму в любом случае невозможно было выполнить. Так, сидя два-три дня на пеньке у костра, грея руки, подсушивая у огня листву, чтобы свернуть самокрутку, ты мечтал лишь об одном: чтобы не появился проверяющий. Согревшись, пальцы рук начинали мучительно болеть. Пытаясь согреться полностью, пускали дым за пазуху, чтобы он пропитал всю одежду и тело. И не было запаха приятнее запаха дыма. И вот в такие мгновения, когда ты сидел у костра без конвоя и потихоньку отогревался, перемешивая листву… Такие мгновения обманывали, уводили мысли от реальности, хотелось жить, верить в счастье и в Бога, существование которого ты иногда ставил под сомнение. Несмотря на твои сомнения, Бог всегда был с тобой, и ты искренне верил в Него, когда тебе было хорошо. Бог был твоим единственным другом, твоим самым близким и родным другом. Бог проявлялся в огне, в еде и в сне. А когда неожиданно твой товарищ вскрикивал: «Идет!» – тебе хотелось плакать навзрыд, упав навзничь и скуля, как ушибленный щенок. Ты уже жалел о тех мгновениях, костре, о минутах покоя и обманчивых мыслях о жизни. В следующий раз такой день мог прийти через полгода-год. И все повторялось вновь, ты так же обманывался, также хотелось рыдать и так же жалеть об этом «счастье». Но, несмотря на все, ты мечтал снова о таком дне, мечтал о покое, о сожалении и желании рыдать. Тот, кто переставал бороться хоть на один день или на мгновение, сразу же замерзал. И тогда его клали на сани и увозили куда-то. Если увозили, то навсегда. Главное – нельзя было расслабляться даже на секунду, надо было бороться с самим с собой, со всем миром, чтобы выстоять. И только одно это желание поднимало на ноги утром, и это желание борьбы возвращало тебя вечером в барак. Нельзя было оглядываться на людей. Люди устали бороться. Тогда и у тебя иссякали силы, и ты проигрывал. Чтобы выжить, ты перестал думать об окружающих, как будто в целом мире был только ты один и больше никого. Ты чаще начал думать о камнях, деревьях, нежели о людях. Их тоже, как и тебя, занесли ветра судьбы в этот холодный, голодный край земли без спроса. В них тоже пульсировало сердце, по жилам деревьев текла их кровь, а в корнях покоились их души. Уставший от борьбы камень трескался, рассыпаясь в песок, а дерево метель вырывала с корнем. Они каждый день, каждый час и мгновение противостояли в вечной борьбе этому холоду, метелям и голоду. А вместе с ними и ты, изо дня в день повторяя одно и то же, все так же поднимаясь с рассветом и возвращаясь в барак с сумерками, все так же обсасывая влажные кусочки хлеба, все так же борясь со смертью. Ты долго боролся, долго противостоял, наблюдая за своими товарищами, с каждым днем уносимыми на санях. Ты наблюдал так уже десятую смену. Ты держался хорошо до одного морозного утра декабря пятидесятого года. В это утро ты не смог встать. В это утро тебе все надоело. В это утро ты потерял надежду, забыл мечту о жизни.
– Тебя убьют, вставай! – попросили тебя товарищи.
– Я и хочу умереть. Я устал! – ответил ты. – Я не могу покончить с собой – не позволяет ненависть.
– Пулю на тебя пожалеют, не жди. Тебя затопчут, – сказали они тебе вновь.
Ты не поднялся. Вместо того, чтобы бороться за жизнь, ты выбрал смерть. Бороться за жизнь, не вступая в конфликт со своей совестью, было мучительно тяжело. Чтобы хоть немного насытиться или согреться, нужно было кого-то заставить плакать, отнять у кого-то его жалкий кусок. А это было очень низко. Ты никогда не смог бы так поступить. Когда твои товарищи поняли, что ты решил не вставать, они положили тебя на сани и взяли с собой на берег пролива, чтобы тебя не убили те, другие… Они взяли тебя из чувства ненависти к ним, чтобы лишить их этой садистской радости убийства.
Зима, как всегда, была холодная, и тяжелый туман стлался над проливом. Туман клочьями висел и над мерзлой землей, словно отяжелевшие от снега ветви деревьев. Солнца никогда не было видно, ты не видел восхода и захода солнца. Но ты знал, что солнце где-то есть, замечая, как облака светлеют. Вместе с туманом на землю ложился тяжелый, жесткий иней. Ты лежал на санях лицом вверх, следя за своими товарищами: ты хотел умереть. Всю эту зиму вас водили на работу на пролив. На скованный льдом, гладкий, как бескрайняя степь, пролив. Вы занимались выдалбливанием из ледяных оков отдельных бревен, оставшихся в воде летом, когда лес вывозили на баржах. Человек за целый день едва мог вытащить изо льда три таких бревна. Ваши ломы были очень тупы. Ломы были очень тяжелыми. А лед был твердый, как кремень. При ударе лома о лед боль отдавалась по рукам до самых плеч, на какое-то время отнимая руки. Утреннего супа хватало на час работы. Через час уже не хватало сил поднимать лом. После часа работы ты просто бродил по льду, изредка ударяя ломом, усиленно делая вид, что работаешь. Если ты не останавливался, не приседал передохнуть, то не ругали и позволяли на обед съесть три ложки каши.
«А зачем я лежу здесь, пытаясь умереть от голода? – подумал ты вдруг… – Я лучше встану и пойду вперед вдоль берега. И тогда без сомнений получу пулю в спину или затылок. А после этого выстрелят еще два раза, чтобы было три пустых гильзы для предъявления начальству!» Заключенного всегда убивали таким образом, не делая предупредительных выстрелов в воздух. Сначала убивали, а потом еще два раза стреляли в воздух. Никто не смел рассказать об этом начальству. Пожаловавшегося быстро убивали, да и не было смысла жаловаться, ничего бы не изменилось. Ты встал с саней и, повернувшись спиной к конвою (они как раз сидели вокруг костра, отогреваясь чаем и сигаретами), медленно пошел вперед, посекундно ожидая выстрела, весь превратившись в слух, гадая, куда попадет пуля, в затылок или спину, под левую лопатку… Ты шел, а выстрела не было. Выстрел никак не хотел раздаваться. Ты вдруг обернулся, не зная, как далеко ты ушел или сколько времени прошло. Не было видно ни души. Все так же лежал тяжелый туман с инеем, и была глухая, давящая тишина. Тогда ты не решился повернуть обратно. Ты решил: все равно где-то умру, и потому продолжил свой путь вперед. Ты ушел довольно далеко (три-четыре километра), когда наткнулся на длинное (около двухсот метров) строение. Строение было сложено из снега… Или укутано снегом. На дальнем конце строения виден был дымок. «Огонь!» – мелькнуло у тебя в голове. Когда ты вошел, распахнув обитую брезентом дверь, внутри было темно, хоть глаз выколи. Через какое-то время, когда глаза немного привыкли к темноте, ты заметил полоску слабого света от огня, идущую от дальнего конца строения. Ты понял, что огонь горит в печи. Когда ты пошел вперед, к огню, ты с трудом мог протиснуться сквозь узкий проход. Справа и слева штабелями было уложено что-то. Перед печью стоял чурбан. Много наколотых дров. И никого рядом. Хорошенько отогревшись, ты захотел узнать, что это за строение. Повернувшись в сторону от огня, ты увидел вдоль обеих стен строения уложенные штабелями, голые трупы людей. Ты вскочил, как ужаленный, с вытаращенными глазами. Сердце перепугалось более, чем разум. Оно отчаянно колотилось. Ты тут только понял, куда, оказывается, увозят трупы. Ты понял и причину слухов, упорно ходивших по лагерю, что кое-кто из лагеря ходит поедать трупы. Эти слухи были очень упорны, хотя ни одного свидетельства или доказательства не было. Ты со всех ног бросился бежать оттуда. Выскочив на улицу, ты устремился в сторону, откуда ты недавно пришел.
– Стой, людоед, стрелять буду! – послышался сзади окрик. Ты остановился с поднятыми руками: «Вот и смерть, – мелькнуло в голове, — и такая нелепая…» Сторож завел тебя обратно в строение, толкая в спину дулом винтовки. Он был такой же, как ты, арестант, но их арестант, продавшийся им, работающий на них, которого они в конце концов и убьют сами. Сторож обошел все штабеля трупов, светя себе карманным фонариком, в поисках свежих следов отрезанного от трупа мяса. Свежих следов не было, но было много старых – следы отрезанных кусков от бедер, икр и других частей трупов. – Если кто узнает, что ты тут был, тебе капут, – сказал он, выводя тебя на улицу и ударом приклада в шею валя на землю. Ты торопливо отполз подальше, потом вскочил и со всех ног бросился в сторону пролива…
Прежде чем что-то увидел, услышал звук ломов, долбящих лед. И тогда ты опустился прямо в снег, не имея сил идти дальше…

Перевод Микаила Эльдиева.[/toggle]

Деца йолчу хьошалгIа (М. Бексултанов)

Опубликовано: Автор: & Категория: Дийцарш.

«ХIара шиъ хIетахь хьошалгIа доьдуш дара, гIалитIара деца йолче. КIант цига дуьххьара воьдура. Кхунна жима волуш чIогIa дукхaезара нанас цига яхча  йохьуш хилла кампеташ а, чкъургаш а. ХIара гуттара а нене хьоьжура хIетахь, шайна уллорчу гу тIе охьа а хуий. ХIара сарралц бохург санна Iар цигахь..»

Исполнитель: Зулай Багалова
Производство: Радио «Грозный»

ТIаьхьенна дисна цIа (М. Бексултанов)

Опубликовано: Автор: & Категория: Дийцарш.

«Ас хIоразза а мах буьйцура йоккхачу стагаца. Йоккха стаг реза ца хуьлура:  «Сан цIа дика ду хIинца а, — олура цо, — цу мехах лур дац ас. Итт соти латта а ду. Беш гой хьуна?» Латта-м дан а дара шортта. Ши бIара дара цу кертахь. БIараш сайна тIеийзалуш санна хийтира суна, дуьххьара тхаьш вовшашна гича. Уьш кхоъ хила дезара. ХIинца шиъ бен ца диснера. Ас дагахь бехк баьккхира царах, накъост вайарна. Уьш дист а ца хилира..»

Исполнитель: Зулай Багалова
Производство: Радио «Грозный»

[toggle hide=»yes» border=»yes» style=»white»]Дом по наследству

Каждый раз я торговался со старушкой. Она же не хотела уступать.

— Дом-то крепкий еще, — говорила она. — И здесь десять соток земли. Видишь, какой большой сад!

Земли действительно было много, и два ореховых дерева росли во дворе. Мне показалось, что они тянутся ко мне, когда я увидел их впервые. Их должно было быть три, а было только два. Я мысленно упрекнул их в том, что они не сберегли товарища. Они промолчали. Тогда я тихо взглянул на них издали, давая знать, что все понимаю.

— Ореховые деревья дают хорошие деньги, — заметила старушка, когда увидела, что я смотрю на них, — муж мой сам вырастил их. Не могу я так просто отдать свой дом, молодой человек! Тебе не понять этого: дом, в котором прошла жизнь, с которым связаны воспоминания… Я бы и не уехала, если бы у меня был здесь кто-нибудь из родных. Нет же никого. Поэтому и хочу уехать в Псков, чтоб дожить свой век в селе, где похоронены мать и две сестры. Третья сестра моя живет там же, под Псковом.

Старушка каждый раз, когда я заходил к ней, ставила на стол чай и тутовое варенье. “Оно очень целебное, — говорила она, — хотя… вы же не считаетесь с такими пустяками”.

Я грустно улыбнулся, глядя на развешенные по стенам фотографии. Фотографий было много — в этой комнате они висели кругом.

— Это мой муж, — показывала старушка, — а это — я. Я тогда очень красивая была. Муж любил меня безумно. Но рано умер, оставил у меня на руках двоих детей. Я замуж больше не выходила. Сын мой живет в Москве, дочь – в Пскове. Но с ней, в городе, я жить не буду, на что я нужна ей, старая! Уеду в село, где жили мои родители. Я была там в прошлом году. Все зовут меня, возвращайся, говорят, на родину. А ты бывал когда-нибудь в России?

— Да, я бывал в России, и Сибирь мне знакома, и Казахстан довелось узнать.

Я заметил: каждая местность откладывает на внешности людей свой отпечаток. Так же было и здесь, в Чечне. В этом я убедился, когда впервые увидел здешние места.

Дед мой сильно тосковал по горам. В какой-нибудь погожий день, увидев в небе облака, он восклицал:

— Эх, бедные облака! Бродите вы уныло, как сироты, и нет вам гор, чтоб опереться!

Горы, о которых он рассказывал, я тогда и в глаза не видел. Я родился в пути, второго марта 1944 года.

Когда военком спросил у меня место рождения, я сказал, что родился в поезде. Он стукнул кулаком по столу и заорал: «Прекратить!» Я ничего не понял тогда.

И еще раз не понял я, когда пришел к коменданту села с просьбой отпустить меня учиться на шоферские курсы.

Он спросил мое имя. Я сказал

— Та-а-ак, Дауд! Ты сказал: Дауд тебя зовут? Ты пойдешь в шоферы, будешь машину гонять, а кто будет вместо тебя пасти лошадей? – он начал стучать по столу тупым концом карандаша, который держал между пальцами.

— Бекбаев Мухтар будет вместо меня: он принимает табун, — сказал я, стараясь, чтоб мои слова прозвучали как можно убедительней.

Левая часть лица коменданта растянулась в улыбку:

— Сейчас же убирайся отсюда! – он посмотрел мне прямо в глаза, приподняв бровь. – Пока я не посадил тебя за то, что ты оставил сегодня табун без присмотра.

Дедушка объяснил мне потом, что комендант прав.

— В наших руках должна быть плеть, — сказал он, — а у машины колеса очень быстрые.

Тогда я все понял.

Бывал я, да, и в России бывал, и в Сибири, и Казахстан знал хорошо.

Осень очень красиво приходила в те места, заставляя белые осины плакать золотыми слезами. Места красивые были.

— Я помню день, когда вас выселяли, как не помнить! Я плакала вон у того окна, — она показала на окно, выходившее на дорогу. – На улицу никого не выпускали. Я выглядывала в окно из-за занавески и плакала, и Николай плакал вместе со мной. Но Бог послал ему кару, как его из мавзолея-то вышвырнули, Иуду! Ему же одному ада не хватит — он весь собой заполнит!

Я верил, один-то ад заполнит он, его грехи, а для кого все остальные, говорят же, что ад не один, а много их?

Я вел со старушкой долгие разговоры, часто напоминая ей, что надо сбавить цену. Она улыбалась, отрицательно качая головой. Она не знала, почему я хочу именно этот дом. А сам я не говорил – боялся, что тогда она не захочет продавать мне дом вовсе.

— Тут недалеко другой дом, продается недорого. Почему ты его не купишь? А я за свой меньше тридцати тысяч не возьму, у меня же земли вон сколько. За землю тоже деньги дают в городе. Это я не к тому говорю, что дом мой плох. Муж у меня при хорошей должности был и зарабатывал хорошо. Поэтому дом этот он построил очень добротно. Видишь, окна какие большие!

Окна и вправду были большие. И комнаты были просторными, а крыша – высокая.

— Очень большим он его построил, — сказал я, — русские ведь обычно маленькие строят.

— Нет, он мелочиться не любил, — сказала старушка, — а как он вас любил! Часто плакался мне: это же ужасно, Марина, — выселить народ! Выселить целый народ! У него друг был чеченец, Махмуд его звали. Как любил его Николай! До конца жизни вспоминал его. Почти каждое утро говорил мне: «Я сегодня во сне Махмуда видел, Марина», — и улыбался… как ребенок.

Старушка замолчала, как будто ушла в прошлое. Молчал и я, глядя по сторонам. Мне был знаком этот дом. До каждого гвоздя. Знал, откуда привезены доски, из какого леса – стропила. Мне очень хотелось верить в то, что говорила старушка, в ее воспоминания.

Иногда мне хотелось, чтоб все было именно так, как она рассказывала. Иногда появлялось желание сказать: «Это было совсем по-другому, дорогая, хочешь, я расскажу тебе правду?»

Не мог сказать.

— Почему ты хочешь именно этот дом, их же много еще продается? – спросила она вдруг однажды вечером, будто заподозрила что-то.

Я сказал, что меня устраивает место в центре города, земли много, и дом хороший.

Тогда она улыбнулась:

— И то правда, место хорошее. И все-таки за твою цену я не продам его, не сердись на меня.

Я развел руками, грустно улыбнулся.

За пять лет, что учился в городе, я часто проходил мимо этого дома. Заглядывал через забор, стараясь рассмотреть двор. Тогда я и увидел два ореховых дерева, зная, что их должно быть три. «Когда-нибудь он будет моим», — обещал я себе каждый раз. Наконец, в прошлом году увидел на заборе: «Дом продается. Обращаться в любое время». Тогда я впервые вошел во двор, ступив с правой ноги, и так и остался стоять, словно окаменел, не в силах тронуться с места. Я вспомнил все.

— Вы к кому, молодой человек? – услышал вопрос.

— Сюда…

— А кого вам надо?

— Никого.

— Как это – никого?

Что-то я говорил ей тогда. Теперь не помню, что.

После того, как я ушел в последний раз, я долго не был у старушки, все ходил, думал, что бы предпринять. У меня было только тринадцать тысяч, которые собрал с большим трудом, экономя на еде, не одеваясь нормально, как люди. И негде было искать оставшуюся сумму. В долг мне, живущему на одну зарплату, никто столько не дал бы.

Но очень хотелось купить этот дом, чтоб выходить из него, глядеть на него, спать в нем, поставив широкий длинный топчан…

«Уговорю ее уступить за двадцать тысяч, и как-нибудь наберу еще семь», — решил я и пошел к старушке как-то вечером.

Калитка была заперта на замок.

И на следующий день пришел. Никого не было.

Спросил соседей. Сказали, что она уехала в Псков, на похороны сестры, у которой не было детей и никого из родственников, кроме старушки.

Соседи не знали точно, когда она вернется, через две недели или через месяц.

Она была мне нужна. Я знал, что теперь она поторопится с продажей, и надеялся, что не будет уже торговаться так настойчиво.

Я застал ее на семнадцатый вечер. Выразив соболезнования, ушел – как-то неудобно было говорить в тот день о купле-продаже. Когда я пришел еще через два дня, она, в черном платке, укладывала вещи.

— Уезжаю я, молодой человек, — сказала она, — уезжаю. И покупатель нашелся, дает двадцать две с половиной. А там у меня есть дом, от сестры остался, она завещала так…

Я сказал, что дам ей двадцать три, если хочет – двадцать пять, даже тридцать тысяч.

Она посмотрела удивленно.

— Когда принести деньги? – спросил я прежде, чем она успела произнести слово.

— У тебя же нет денег, я не за тринадцать продаю, ты неправильно понял, — сказал она.

Я дал слово, что завтра в восемь часов утра принесу ей двадцать три тысячи.

Она так и уставилась на меня.

В ту ночь, не зная ни минуты отдыха, я объездил на такси всех родственников, набрал сумку денег и к девяти часам утра приехал к старушке.

— Значит, ты врал, — рассмеялась старушка, — когда говорил, что у тебя нет денег! А я ведь подозревала это. Нехорошо обманывать стариков!

Я улыбнулся ради приличия. У нее оказалось много вещей, которые надо было отправить контейнером: шкафы, диваны, пианино, несколько сотен книг. Она попросила, чтоб я помог ей, сказала, что уступит мне пятьсот рублей из тех денег, которые я заплатил ей за дом. Я не взял их.

Мы с ней отправили все вещи, кроме одного чемодана и сумки, которые старушка собиралась взять с собой.

Она, оказалась, плохо видела, и мне пришлось читать ей каждую бумажку, каждую квитанцию. У нее было много писем от сестер, и ее письма к сестрам тоже были, те, которые ей возвращали обратно дети ее умерших сестер. Эти письма она оставила, забрав с собой те, которые были адресованы ей.

Когда со сборами было покончено, она купила билет на вечерний поезд в воскресенье и осталась еще на ночь, чтобы попрощаться с соседями.

Я ходил во дворе купленного мной дома, убирал мусор, сжигал бумаги, наводил порядок. И все это время думал: сказать ей или нет. Хотелось сказать. Но потом думалось: что изменится, если скажу. И все-таки не терпелось, так и тянуло выложить все.

Когда жег бумаги, на письме, которое не успело охватить пламя, я заметил слово «чеченцы». Взял письмо. Медленно опускаясь на корточки, начал читать. Долго сидел, охваченный своими мыслями. Потом немного пришел в себя, сел на какое-то бревно, и, непрерывно выкуривая одну сигарету за другой, просидел так до самой ночи.

В воскресенье старушка ходила на кладбище прощаться с мужем.

— Ты пойдешь провожать тетю Марину? – спрашивали меня соседи. – Поезд в десять часов.

Вечером надвинулся небольшой туман и начало моросить. Перрон был мокрым. Старушка плакала, обнимаясь с бывшими соседями.

— Лучших соседей не найдешь, — говорила она мне, вытирая платком глаза.

Я кивал головой.

Издали, с ревом, вытянувшись змеей, громко свистя, прибыл поезд. Толкаясь, потеряв всякое уважение друг к другу, люди разом повалили с вокзала на перрон, таща сумки, громко выкрикивая каждый свое. Старушка тоже побежала вперед, спрашивая у всех четвертый вагон. Бежали и соседи. Я, с чемоданом в руке, шел далеко позади, уже в который раз за сегодня спрашивая себя, сказать ей или нет, споря с собой – зачем говорить, но почему бы и не сказать.

Обняв всех нас, помахав рукой из тамбура, старушка скрылась.

— Душевная женщина была, — сказал один.

— Как хорошо мы жили! – другой.

— Да… жалко… — третий.

Я промолчал. Мне не верилось, что все кончено, и что я ничего не сказал ей и даже не попытался сказать.

Сильно дернувшись с головы состава, вагоны медленно, со стоном, поползли вперед. Мелькнуло два окна. Третье, четвертое, пятое, шестое. Потом все. Мелькая все быстрее и быстрее, искорками огня проскочили они и скрылись. Поезд исчез, а с ним и старушка.

Я ничего ей не сказал. В грохоте поездов мне вспомнился мой дедушка. Мне вспомнилось, как печально он смотрел куда-то в небеса и тяжело вздыхал, иногда прикрывая веки. Он видел тогда Чечню. Ее горы, окутывающие их облака, белые от чистоты воздуха, которым они дышат. А может, он вспоминал свой дом, для постройки которого он таскал бревна на быках из самой Сороты и который теперь перешел в мое владение за двадцать три тысячи, а не достался мне по наследству. Как старушке – дом ее сестры.

— Я посадил во дворе три ореховых дерева, — часто говорил дедушка.

Теперь их было только два. У дедушки не было трех пальцев на левой руке, и он хромал на одну ногу. Эти раны ему остались на память после боев с Деникиным в Алхан-Юрте. Он воевал за Советскую власть.

— Ты родился в поезде второго марта, — рассказывал он мне, — когда мы проходили тот страшный путь.

А зачат я был в этом доме. Отсюда нас и погнали тогда. Мать моя умерла весной того же года, когда прибыли в Казахстан, распухшая от голода, поедаемая вшами. Дедушка пошел добывать ей еду и попался с пудом пшеницы, которую он украл в колхозе. Ему дали десять лет…

Нет, старушка не плакала от жалости к людям, которых угоняли в сорок четвертом февральским утром, выглядывая в окно, которое показывала мне. Это был дом моего дедушки. И ее в тот день там не было. А в найденном мною письме старушка писала сестре в Псков: «Дорогая сестра, нам сообщили недобрую весть, чеченцев и ингушей, говорят, отпускают домой. Не знаем теперь, что и делать. Не дай Бог, чтоб это оказалось правдой»…

Для нее было недоброй вестью, что меня отпускали домой, на родину, на свою землю, что я могу вернуться в дом своего дедушки.

И все-таки я ничего ей не сказал. Я долго смотрел вслед поезду, на котором она уехала. Стук поезда, распавшийся на тысячу криков, отдавался у меня в голове, снежной пылью струился по моим жилам. Стук поезда, умчавшегося когда-то отсюда, по всей длине пути изрыгая из себя на белый снег трупы, трупы, трупы…

Я понял тогда, почему не смог ничего сказать старушке. Ей не нужна была моя боль, и она ее не поняла бы. Тогда ведь многие не понимали. А те, которые понимали, — их было мало, несколько человек. Старушка оказалась не из их числа, что поделаешь. Что поделаешь…

Перевод c чеченского Л. Дадаловой [/toggle]

ЦIе коч (Х. Тухашев)

Опубликовано: Автор: & Категория: Дийцарш.

«Къеггина кхеттачу бIаьстенан малхо серла даьхнера лаьмний баххьаш. ЦIенчу хIавао а, маьлхан зIаьнарш а  хаздинера лаьмний сурт. Сирлачу шовдан чохь санна екхначу стигалан сийналла гуш хетар. Хаза дара Iалам. БIаьсте юккъе яьлла хан яра..»

Исполнитель: Зулай Багалова
Производство: Радио «Грозный»

Iаьржа бIаьрг (М. Бексултанов)

Опубликовано: Автор: & Категория: Дийцарш.

«Юха кхунна стиглахь, кагъелла ангалин дакъа санна, керла схьакхетта беттаса гира. Дуткъа, цIена, шера, гуттаренна генахь дисан, шийлачу буьйсанан  генара беттаса, йисинчу зудчун бIаьргийн нуьро къайладала ца дуьту, цкъа мацах кхуьнан ирсах цецдийлла, куьг кхоччехь кхаьзна, юха тIaьхь-тIаьхьа гена долуш, шеллуш дIaдайна хилла беттаса…»

Исполнитель: Зулай Багалова
Производство: Радио «Грозный»

Дада (М. Бексултанов)

Опубликовано: Автор: & Категория: Дийцарш.

«Дада воккха хуьлуш ву. Цхьацца лазарш лехьадо. Са а гаттадо тхан дуьхьа. Цхьаъ хиларна кхоьру хира ву-кх иза. Со вехха хьоьжу цуьнга, цо къамел дечу хенахь. Хабар меллаша корта а лестош, наггахь хьан бIаьра а хьоьжуш, масалаш а далош дуьйцу цо…»

Исполнитель: Зулай Багалова
Производство: Радио «Грозный»

КхидIа дерг соьга ма дийцийта (Б. Гайтукаева)

Опубликовано: Автор: & Категория: Дийцарш.

«ХIун эр дара-те ас таханлерчу заманах лаьцна, яхначу заманах лаьцна, хинйолчу заманах лаьцна. Ала дукха дара. ЭхI, адамаш, ма дукха дар-кха  сан шуьга ала дезаш, дийца дезаш а, шун ладогIа дог хилчхьана, шуна ладогIа хиъчхьана… Амма цхьа сиха ду-кх шу. Шаьш шайн Iожаллина тIаьхьа а уьдуш, иза гергаялайо-кх аша. ЭхI, Дала Iалaшде-кх шу, ма сиха хьийза шу, ма сиха хьийза. Шу мел сиха делахь а, аса цхьа-ши дош эр ду шуьга тахана…»

Исполнитель: Зулай Багалова
Производство: Радио «Грозный»

Ненан бIаьрхиш

Опубликовано: Автор: & Категория: Дийцарш.

«..Буьйсанна декачу олхазаран эшарх тарлуш, шийлачу шовданан декаре буьйлуш, набарна бер дижо нанас олучу аганан иллех тарлуш бекара пондар. Пондаро дуьйцура нанас шен цхьаъ бен воцу кIант мел везаш кхиийна, дуьйцура ненан сийлахьчу боккхачу безамах… ЦIеххьана пондаран мерзаша ламанан лечанан гIергIар хазийра, лоьман цIийзар, берзан угIар хазийра…»

Исполнитель: Зулай Багалова
Производство: Радио «Грозный»

[toggle hide=»yes» border=»yes» style=»white»]Цхьалха цхьа кIант вара къеначу ден, ненан. Дукхавезаш Iалашвора цара шайн кIант.

КIант кхиъна ваьлча, ломахь гIарабаьлла дика динний, нуьйран гIирссий, тIемалочун барзаккъий кечдира дас-нанассий шайн кIантана. Амма цунна цхьа бохам хиларна кхоьруш, цIера ара-м ца волуьйтура цара иза.

Цхьана дийнахь юьртара кIентий кечбелира ламанца сакъера баха. Цхьаъ бен воцчу кIантана а лиира цаьрца ваха.

Дений, нанний тIевеъна цо элира:

– Со а вахийтийша юьртарчу кIенташца дуьнене бIаьрг тоха. Суна лаьара, кийра бахьош долу, шал шийла шовда мала, Iуьйранна малх схьакхеташ, сарахь беттаса кхачлуш ган. Суна лаьара махо техкош, догIано дашош, малхо дакъош ламанан басешкахь лаьтта къорза зезагаш ган, суна лаьара Iуьйранна тхинах яжа арайолу лунан буьхьиг ган, гIелашна сагатделла сира сай гIергIаш ладогIа, Iаннаш, даккъаш декош, мацалла угIучу барзе ладогIа… Вахийтийша со кIенташца дуьнене бIаьрг тоха.

– ХIан-хIа, кIант ма гIолахь. Пурба дац хьуна! – элира къеначу дас.

– Со къинтIера ца ели хьуна, кIант, хьо водахь! – элира нанас.

Юьртара кIентий сакъера бахара, цхьаъ бен воцу кIант висира кхерчан а, цIийнан а гонах хьийза.

Цхьа хан яьлча, юьртара кIентий кечбелира экханна талла баха. Дений, нанний тIевеъна, кIанта элира:

– Со а вахийтийша кIенташца экханна талла. Суна лаьара ламанан курчу лечано ижонна мохаюьллуш ган, цуьнан ирачу мIараш юкъе нисделла дала са легашка кхаьчна, жима олхазар детталуш ган, дог лоцуш пха тоьхна, стиглахула биркъаш дIа-са яржош, и кура леча чудаийта, лечанан мIарех кIелхьара даьлла, сина маршо хааелла, стиглан сийначу Iарчешка жима олхазар хьаладолуш ган. Суна лаьара иччархочух ларбалархьама генна дIакхарстийна сийна бIаьрг ойлане баьллачохь сецна, ламанан лекхчу тарха тIехь кур аркъал тесна лаьттачу курчу хьехе бIаьрг тоха: оцу семачу хьехана тебна улло вахана, дегI лардеш пха тоьхна, маьIах шотха доккхуш, иза къахкийна, дуьненчохь шел сема хIума дуйла цунна хаийта. Суна лаьара масар къахкийна, эккхийна лаца, дуьненчохь шел маса хьума дуйла цунна хаийта. Бухбоцчу сийначу стиглара сирла седарчий санна долчу цуьнан хазачу бIаьргашчу хьаьжна, хьаьстина, иза дIахеца, къизчу иччархойл дукха дуьнен чохь къинхетамен нах буйла цунна хаийта. Вахийтийша со кIенташца экханна талла.

– Ваха пурба дац хьуна, кIант, ма гIолахь! – элира къеначу дас.

– Со къинтIера ца ели-кх хьуна, кIант, хьо водахь! – элира нанас.

Корта охьаоьллийна дIавахара кIант, ткъа цуьнан нийсархой талла бахара. Ден, ненан пурба доцуш цхьаннахьа а ца воьдура кIант.

ЦIеххьана ирча кхаъ беара лаьмнашка: мостагI ву тIегIерташ аьлла, цуо буржалш дахьа ламанхошна тоха, леш бина уьш бацо. Юьртара кIентий, къонахий кечбелира мостагIашна дуьхьал бовла. Аьртаниг ирйира, есаниг юьзира цара. Шен шира гIагI дегIе а дерзийна, тешаме герзаш юкъах а дихкина, кIентан да а вахара мостагIашна дуьхьал, шен кIантана а ца хоуьйтуш, лата везачохь – лата а, вала везачохь – вала а.

Шел хьалха дIакхаьчна, могIаршца тIаме хIиттина тIемалой карийра цунна. Къаьстина чIогIа тIом беш вара цхьа цавевза тIемало. Юьхь тIеоьзна зIенийн цхар, тIедуьйхина болатан барзакъ, мостагIийн декъех саьлнаш хIиттош, ткъес санна карахь лепаш шаьлта. Цецваьлла висира воккха стаг да а, цуьнца берш а.

– Мила ву и чIогIа тIом беш волу тIемало? – аьлла хаьттира воккхачу стага дас.

– Иза хьан кIант ву, дада! Хьан цхьаъ бен воцург! Дика кIант кхийна хиллера ахьа! Дала дукха вахаволда иза! – элира тIемалоша.

Амма хала дара и кIант дукха вехарву ала… Берриг шайн ницкъ гулбира мостагIаша. Массо а цхьаъ санна цхьаний тIелетира уьш оцу турпал кIантана. Вуьйжира кIант. Велира турпал. ТIаккха тIетаьIира ламанхой мостагIашна. ХIаллак бира цара уьш. Бисинарш лаьхкира. Дукха декъий дисира оцу тIеман арахь мостагIийн…

ГIоьмакхех, таррех барма а дина, тIе верта а тесна, ларвеш цу тIе а виллина, ваьхьира тIемалоша кIант-турпал ваьхначу юьрта, винчу юьрта, нана ехачу кетIа… Болатан гIагI малхехь къегаш, кхачбеллачу баттах тера йолчу юьхьа тIера сирла нур гIуьттуш.

– ХIей, вежарий! Собарделаш! – элира кIентан дас. Севцира нах. Вистхилира кIентан да:

– Къонахий! Сан ницкъ кхочур бац кIентан нене хIара ирча кхаъ дIахаийта… Со кхоьру хIокху кхоо нана а ерна… Вац шуна юкъехь маттана говза, нене кIант валар дIахаийта?

Массара а кортош охьаохкийра. Вистхуьлуш стаг воцуш, дIатийра къонахийн тIемалойн тоба. ГIеххьа зама яьлча, нахах къаьстина, хьалхавелира башламан бохь санна къоьжа корта болу воккха стаг.

– Схьаба суна дечган пондар! Цуо дуьйцур ду нене говзачу-хазчу маттаца кIант валарх. Лалур бу цуьнга и ирча кхаъ! – элира воккхачу стага.

Схьабеара пондар. Делха доладелира пондаран мерзаш. Бека болабелира пондар. Шен пондарца тобанна хьалхавелира воккха стаг. Араелира кIант вина нана. Цунна гира вистхуьлуш стаг воцуш, гIайгIано кортош охьаохкийна лаьттачу тIемалойн тоба, хезира бекаш, боьлхуш пондар. Бармахь цавевзачу тIемалочун дакъа…

Буьйсанна декачу олхазаран эшарх тарлуш, шийлачу шовданан декаре буьйлуш, набарна бер дижо нанас олучу аганан иллех тарлуш бекара пондар. Пондаро дуьйцура нанас шен цхьаъ бен воцу кIант мел везаш кхиийна, дуьйцура ненан сийлахьчу боккхачу безамах… ЦIеххьана пондаран мерзаша ламанан лечанан гIергIар хазийра, лоьман цIийзар, берзан угIар хазийра. Цуо дуьйцура кIант-тIемало мел майра, доьнал долуш кхиънера. ТIаьххьара а, тIеман герзаш вовшах детталуш санна, къора бийкира пондар. Хеталора, болатан тарраш турсех детталуш санна, мостагIий боьхна, маьхьарий хьоькхуш санна, тIеман марсаллехь майрачу кIантана тIера барзакъ болатан гIовгIанца декаш санна… Цуо дуьйцура кIант-турпал мостагIехь мел майра летта, цуо уьш муха хIаллакбина. ТIаьххьара цхьа сирла цIена аьзнаш гIевттира пондаран мерзех. Уьш декара маьлхан зIаьнарех тарделла. Хетара, цара дуьйцу Даймехкан хазаллех, ирсечу дахарх, Даймехкан сийлаллех, и сий кхуллуш, лардеш болчех лаьцна… Даймехкан дуьхьа баьхначех, Даймехкан дуьхьа беллачех, цкъа а церан лийриг цахиларх…

Боьлхура пондар, тийжара пондар.

ЛадоьгIура кIант винчу нанас. Гуора цунна бармахь дакъа. Вистхуьлуш цхьа а воцуш, кортош охьаохкийна лаьтта тIемалой. Кхийтира нана… Бармахь Iуьллург кхуьнан кIант вара, кхуьнан цхьаъ бен воцург… Дуьххьара араваьллера иза ненера пурба доцуш… Иза майра леттера мостагIех. Дуккха а хIаллакбинера цуо уьш. Веллер ша а. Веллера даима ваха! Иштта дуьйцура пондаро. ГIайгIане цуьнан йиш…

Боьлхура пондар. Тийжара пондар…

Довха бIаьрхиш хьаьвдира ненан бIаьргех…

Къора узарш деш бекачу пондарна тIетевжира кIентан нана.

Боьлхура пондар, йоьлхура нана…

Мацца цкъа нана тIера дIаайелча, цецах санна Iуьргаш девллера пондаран уьн тIе. Ненан довхачу бIаьрхиша дагийнера иза. Кхин а чIогIа гIарабаьлла бекара пондар. Генна лаьмнашкахула дIаоьхура цуьнан аз. Цуо хIинца дуьйцура ненан кийрарчу йоккхачу гIайгIанах, къахьонах, балех.

Боьлхура пондар, тийжара пондар…

ДегI нисдеш, айаелира кIант вина нана. Цуо доггах мохь туьйхира:

– Со къинтIера ели хьуна, сан кIант!

– Тхо къинтIера девли хьуна, тхан турпал! – йийкира къонахийн тоба.

– Тхо къинтIера девли хьуна, тхан турпал! – геннара схьахазийра гонахарчу курчу ламанаша, Iаннаша, хиша, шовданаша…

Боьлхура пондар, тийжара пондар…

– Аса декъалво хьо, сан кIант! – мохь туьйхира нанас.

– Оха декъалво хьо, тхан турпал! – йийкира къонахийн тоба.

– Оха декъалво хьо, тхан турпал! – геннара схьахазийра гонахарчу курчу ламанаша, Iаннаша, хиша, шовданаша.

Боьлхура пондар, тийжара пондар…

Оьгура ненан бIаьргех довха бIаьрхиш… сийлахь латта а дашош!

(Нохчийн фольклор. Сост. Джамбеков Ш. А.)[/toggle]